Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Место испуга, как ни странно, очень быстро занял здравый смысл. В конце концов, чудесная способность могла быть временной, а значит, следовало воспользоваться ею, пока не поздно.

– Что ж, это мне по нраву! – весело согласилась пташка и расправила крылья. – Ступай за мной!

Теперь, спотыкаясь о трухлявые бревна или оскальзываясь на кочках, Аксинья то и дело различала голоса.

– О-ох, о-ох! Чужая, чужая! Откуда забрела? – стонала выпь, таращась на Аксинью желтыми горошинами глаз.

– Тиу-тиу! Чудесный день! Скоро лететь на юг, кто со мной? – напевала иволга.

– У-ух, нутро сводит! – Из дупла высунулась взъерошенная голова филина. – У-ух, сожру!

Он метнулся в сторону синички, но Аксинья, подобрав с земли шишку, ловко запустила ею в хищника.

– Пшел прочь!

Филин ошарашенно охнул и свалился обратно в дупло. А провожатая звонко рассмеялась и, помахивая хвостиком, поторопила:

– Быстрее, быстрее! Солнышко не ждет, тоже спать хочет!

На этот раз деревья, пусть и неохотно, все-таки начали расступаться. Еще шаг – и Аксинья неожиданно вырвалась из плотной стены зарослей на берег реки. Он был крутой и обрывистый, а на противоположном, чуть поодаль, желтели знакомые крыши изб.

– Но я же вышла с совершенно другой стороны… – пораженно пробормотала Аксинья.

Издали раздался радостный крик: ее заметил стоящий у колодца Феофан и призывно замахал рукой. Тут же со дворов побежали люди, кто-то стащил в воду лодку. Не успев опомниться, Аксинья очутилась в толпе взволнованно гудящих односельчан.

– Слава духам, живая! А чумазая-то! Рубаху порвала, руки до локтей исцарапаны. Чай, весь день плутала, бедняжка.

– Духи-то любят ее! Из погибели вывели!

Растолкал всех Емельян и, опустившись на колени, крепко обнял дочь.

– Кровиночка моя, как же ты так потерялась-то? Весь день искали, жатву бросили… Туесок твой Сыгней нашел. Думал я, сгинула ты, духи невестой своей сделали, в березку превратили.

– Я… – Аксинья задохнулась, услышав имя соседа, и горло сдавило тисками. – Я медведя увидела, испугалась…

Все, о чем она успела позабыть, оглушенная чудесами, вновь воскресло, навалилось мучительной ношей на плечи.

– Хм-м, – отец нахмурился. – Давненько они к нам не захаживали. Соберу мужиков, прочешем лес. Медведь – дело серьезное.

– Небось, он-то и уволок овцу! – запричитала рядом Глафира и пояснила сбитой с толку Аксинье: – Сегодня не только ты пропала. Матвей с Егоркой, бестолочи, повздорили да в ссоре овцу упустили. Стали сперва ее искать, а потом уж, как Марфа тревогу забила, и про овцу забыли…

– Ха-ха-ха, – вдруг прощебетала на ветке иволга. – Овца-то их уже сама к дому бредет. Цела-целехонька!

– Не переживайте, овца скоро вернется, – брякнула Аксинья.

Глафира выпучила глаза.

– А ты-то откуда прознала, милая?

– Мне только что птичка сказала…

Взрослые недоуменно переглянулись, покачивая головами, и Аксинья сообразила, что совершила глупость. Тетка Настасья сочувственно и громко прошептала Емельяну на ухо:

– Тронулась девочка умом-то в Скверном лесу. Не горюй, отпоите травами – может, отойдет.

– Верно, велю Марфе отвар приготовить, – кивнул отец. – Идем, дитя.

И Аксинья, пошатываясь от усталости, послушно побрела к избе, навстречу последним лучам закатного солнца. У калитки недвижимо стояла, сложив руки на груди, мать.

А через пару седмиц Праскушу нашли мертвой.

Бездыханное тело дурочки обнаружил ее отец. Тревогу подняли вечером, когда девица не явилась на ужин, однако искать по темноте – дело бесполезное, и еще целую ночь родители хранили надежду, что дочь отыщется живой. И тем не менее уже к полудню горестная весть разнеслась по селу. Аксинья, заслышав, что тело лежит в березовой роще, не хотела туда идти до последнего. Точно некая сила нашептывала, уговаривала: «Не надо, тебя это не касается…» Но поскольку взбудоражилась вся деревня, предлога для того, чтобы остаться в избе, измыслить не получилось.

Праскуша лежала на спине, раскинув руки и неестественно выгнув шею. Жутко белели закатившиеся глаза, на посиневших губах застыла пена. Они были чуть приоткрыты, показывая неровный краешек зубов. Без привычного румянца, с землистой кожей Праскуша казалась какой-то чужой, будто и не она это была вовсе.

Аксинья как увидела юродивую, так и оцепенела. Слушая истошные завывания тетки Настасьи, которая простерлась на груди мертвой дочери, она смотрела на свалявшиеся, точно пакля, волосы; на восковые щеки и нос, по которым уже бегали муравьи; на скрюченные в агонии пальцы – и не могла поверить, что это последствия ее, Аксиньи, выбора. Ее осознанного бездействия. Ее намеренного желания отдать на растерзание деревенскую дурочку и тем самым спасти собственную шкуру.

– Видать, душили да позвонки сломали, – мрачно произнес старик Василь, склонившись над убитой, чтобы осмотреть ее.

– Праскуша-то раздалась за последнее время, – всхлипнула вдруг Глафира. – Уж не соблазнил ли ее кто, а теперь попытался прикрыть паскудство? Ах, голубка несчастная!

Односельчане зашумели, но до Аксиньи их голоса доносились как-то глухо, словно бы из-под земли. Их гнев, их праведное возмущение казались чем-то незначительным, а труп Праскуши – вот он, осязаемый и близкий, дышащий смертью, зовущий вслед за собою. В сознании билось острое желание бежать из села немедленно и как можно дальше, ведь она, Аксинья, следующая. Теперь это стало ясно как день.

– Да кто же из вас изверг такой? – закричала вдруг тетка Настасья, вскидываясь и обводя селян безумным взглядом. В ее глазах читалась готовность вцепиться в глотку любому. – Ведь это здешним надо быть, чтобы последствий своего лиходейства испугаться. Признавайтесь, кто-о-о?!

И она зло зарыдала, в исступленном порыве сдирая с головы кокошник и платок с волосником[22], а затем начиная ожесточенно рвать ткань. Ее муж стоял рядом и молчал, плотно сжав челюсти, такой же землистый, как дочь. Молчали и остальные, пораженные страшным и внезапным откровением. Трудно было поверить, что тот, с кем ты бок о бок трудишься из года в год, добывая нелегкий хлеб, способен на подобное безумие.

«Я все знаю, и Сыгней не позволит мне долго жить, – отрешенно подумала Аксинья. – Либо я, либо он». Она украдкой взглянула на преступника: сосед стоял, скорбно опустив голову и прижимая к себе плачущую вместе с остальными бабами жену. Чувствуя, как сердце уходит в пятки, Аксинья медленно шагнула за спины людей, не переставая следить за убийцей, но тот был слишком поглощен тем, чтобы играть положенную роль, а может, он просто не считал тринадцатилетнюю девчонку весомой угрозой. Аксинья и сама ужасалась своей дерзости. Однако вид бездыханного тела, в котором ей уже чудились собственные черты, заставлял совершать невозможное.

Выбравшись из вновь загудевшей, как улей, толпы, Аксинья отбежала в глубь рощи и быстро отыскала то, что нужно – птицу. Пухлый поползень сидел на одной из березовых веток и невозмутимо чистил перья.

– Ты меня понимаешь? – шепотом обратилась к нему Аксинья.

Пичужка удивленно замерла, склонив голову.

– Выручай, милый, помоги! – сбивчиво затараторила Аксинья. – Не ведаешь ли, как убийцу на чистую воду вывести? Спасешь меня, горемычную, – всю зиму крошки на снег буду сыпать для тебя!

– Вот так дела-а-а… – удивленно протянул поползень. – Да помочь твоему горю нетрудно, весь лес