Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

о том судачит. Сосед-то твой, пока бедняжку душил, тоже натерпелся: она до последнего отбивалась. Волосы да рубаху на нем драла. Ну волосы-то он с себя счистил и в реку бросил, а рубаху сжег. Да только у него на груди глубокие царапины остались, а у Праскуши под ногтями кровь запеклась.

От услышанного у Аксиньи сдавило грудь – так, что защемило что-то внутри пронзительной болью. Но и слезинки не проронила она, лишь низко поклонилась пташке.

– Спасибо! Спасибо, милый! – И опрометью бросилась обратно.

Ее отсутствия никто не заметил: женщины горестно причитали, мужчины яростно спорили – гвалт стоял такой, что зареви неподалеку медведь, и то бы не опомнились. Вновь протолкавшись к убитой, Аксинья подергала за рукав отца.

– Тятя, послушай меня!

Сердце трепетало перед решительной минутой, но Емельян нетерпеливо отмахнулся, доказывая что-то старику Василью. Тогда, зажмурившись, Аксинья крикнула:

– Я знаю, кто убил Праскушу!

Имя произвело впечатление – вопли оборвались, и вновь стал слышен шелестящий напев леса. Открыв глаза, Аксинья увидела, что селяне все как один вытаращились на нее.

– Я… я могу узнать, кто убил, – робко поправилась она.

– И как же ты это сделаешь? – сурово откликнулся старик Василь. – Учти, дитя, обвинение – вещь серьезная.

– Мое слово верное! – Аксинья с жаром подалась вперед. В висках от бессильного отчаяния стучала кровь. – Я научилась говорить с духами!

– Она может, может! – вдруг взвизгнула Настасья. – Овца-то ведь и правда целехонькой вернулась, как дочь Емельяна и предсказывала, разве не помните? Пусть гадает!

– Х-м-м… – Василь с сомненьем погладил бороду. – Ну что ж, пусть попробует.

Все завороженно уставились на Аксинью. Медленно, с трудом переставляя дрожащие ноги, она приблизилась к трупу. Она казалась самой себе слабой и ни на что не способной, и ужас оттого, что ей приходится бороться за собственную жизнь, выступал на лопатках ледяным потом. «Как сделать так, чтобы мне поверили? – билась в голове единственная лихорадочная мысль. – Борись, борись! В прошлый раз, когда я высказалась напрямую, меня подняли на смех. Значит… значит, нужен ритуал!»

– Для заговора мне понадобятся локон погибшей, зола из ее родного очага и ковш колодезной воды, – хрипло выдавила Аксинья.

Егорка и Матвей тут же рванули в деревню. Все то время, что люди топтались на месте, Аксинья избегала смотреть на Сыгнея. Если бы он ее окликнул, она бы, наверное, лишилась последних крох самообладания. И наоборот, жуткие, чужие черты лица Праскуши отрезвляли ее жестокостью и необратимостью смерти. Борись, борись!

Наконец мальчишки принесли требуемое. Тетка Настасья собственноручно отрезала ножом локон дочери и бережно вручила его Аксинье. Опустившись на колени, Аксинья высыпала в ковш золу и обмакнула прядь в раствор. Затем, развернувшись лицом к роще, с низким поклоном протянула волосы убитой на открытых ладонях.

– Примите дар драгоценный, грозные хозяева, омытый молодой жизнью, умащенный материнскими слезами. Укажите зверя лютого, наставьте меня на верный путь!

Уложив локон на землю, Аксинья вернулась к ковшу и рукой начала размешивать осевшую золу. Серебристые хлопья взвихрились густым облаком, и Аксинья запела, сочиняя на ходу:

– Как текла вода за край Земли,Как тянулся дым к чертогам высшим,Так свилась тугая нить от правды ко лжи,Тайна смерти нитью праха стала вышита.

Селяне сгрудились, жадно дыша за ее спиной и тоже вглядываясь в замысловатые очертания золы. Кто-то разочарованно пробормотал:

– Муть одна…

– Молчи, зараза, не мешай! – яростно зашикала на него, оскалившись, тетка Настасья.

Аксинье и самой казалось довольно нелепым то, что она делает. Опасаясь, как бы ситуация не вышла из-под контроля, она резко выпрямилась; ковш, покоившийся у нее на коленях, соскользнул, разливая серую жижу.

– Узрела! – воскликнула Аксинья. Собственный голос казался ей тоненьким и жалким. Кого таким убедишь? И тем не менее она продолжала из безвыходности, из последних сил, заведомо понимая, что проиграла: – Вижу раны на груди Сыгнея, а у Праскуши – кровь под ногтями! Недостает одной рубахи у него!

– Да что ты брешешь, поганая! – заверещала Ульяна. – Ты на кого напраслину возводишь?! Ведь это кормилец мой, опора моя! На кой сдалась ему Праскуша при молодой жене-то? А может, ты и есть то чудовище, что из Скверного леса под личиной Аксиньи выползло?

Обвинение прозвучало так ладно, что Аксинья растерялась. Ведь и правда, как очутилась на другом берегу реки, когда заплутала в роще, она сама не ведала, а другим тем более объяснить не могла. А селяне молчали, ждали ответа.

Жгучий липкий страх пронзил, как меч, все существо Аксиньи. «Мама!» – она вперилась взглядом в толпу, прося о помощи родительницу, но та как будто не понимала положения дочери и смотрела мимо нее. Секунды стремительно бежали, а мысли, расколотые и бесформенные, метались, как перепуганные овцы. Сколь Аксинья ни пыталась собрать их в кучу, ничего не выходило. Растерянность оглушила ее, и Аксинья безвольно сидела, чувствуя, как и у нее на шее смыкаются чужие руки. Праскуша будто бы вздохнула и медленно повернула к ней голову, потянула окоченевшие пальцы, позвала к себе ласковой улыбкой…

– А я верю Аксинье! – спокойный, уверенный голос Феофана рассеял морок.

Он приблизился, опуская ладонь Аксинье на голову, и исходящий от руки здоровый жар разлился по телу спасительными, животворящими волнами. А Феофан тем временем продолжал:

– Сыгней – мой родной брат, а братья порой знают друг друга лучше, чем отец детей своих. И какими бы кровными узами я ни был с ним связан, я не буду лукавить. А хочу лишь сказать, что отстроился рано своей избой потому, что Сыгней всегда натурой был скрытен, а характером лжив и жесток. Не хотел я, чтобы дети мои под одной с ним крышей росли. Таково мое слово.

– Диво, диво! – закричали вдруг ребятишки, и селяне, обернувшись, увидели, как стая птичек дружно растаскивает локон Праскуши по волоску. – Духи приняли предложенную им жертву!

– Подсобим мы тебе немного, Аксинья, – весело чирикнула на прощание синица. – Но и ты уж нас не забудь.

– Сымай-ка рубаху, – пристально поглядев на сына, велел Прокофий. – Коли чист душою, скрывать тебе нечего.

Пожав плечами, Сыгней спокойно развязал ворот и скинул одежду, обнажив яркие алые полосы на груди. Толпа потрясенно охнула, отхлынув.

– Ах ты отродье Скверны! – заверещала Настасья и, схватив нож, которым резала волосы дочери, бросилась на Сыгнея.

Сыновья с мужем насилу удержали ее, а она билась и дико скалила зубы, пытаясь добраться до убийцы. Рядом рыдала Ульяна, убеждая всех, что ее мужа оболгали при помощи злого колдовства.

– Не черни душу местью, Настасья, – Прокофий покачал головой. – Ты и так много горя уже натерпелась. Теперь мой черед. Сыгней – мой сын, мне и казнить его. – Старческий голос его горестно треснул. – Свяжем его, мужики, а за ночь решим, как поступить с убийцей.

Сыгнея заперли до утра в его же собственной бане. Женщины и дети разбрелись заниматься хозяйством, кроме раздавленной горем Ульяны. Она наконец-то умолкла, не смея идти против людского суда, и, бледная, как тень, безучастно сидела на завалинке. Никто ее не