Люди и боги - Роман Евгеньевич Суржиков

Чтобы вернуться в норму, Минерва заказала кофе. Выпила две чашки, думая только о кофе, да еще о привкусе, который придают сливки с корицей. Ненависть и жалость отошли на задворки сознания. Порою Мира слышала их. Сибил получила по заслугам, так и надо!.. Нет, так нельзя, только не так… Да она же задумала переворот! Чего еще она ждала? Это еще мягко!.. Мягко?! Она умерла заживо! Одна оболочка, внутри — ничего… Прикидывается!.. Мира глушила голоса мыслями: островной кофе все же лучше шиммерийского. Меньше горчит, не так резко бьет по чувству вкуса, зато раскрывается со временем. А вот сливок нужно меньше — я перелила, от этого возникла кислинка. Кофе!.. — кричал один из голосов. Она травила тебя день ото дня!.. А второй отвечал: зато сдержала слово. Послала в монастырь, но позволила жить, не добила… И Мира снова обрывала их, думая: нельзя портить кофе сахаром. Мое худшее заблуждение — все чашки сладкой дряни, выпитые прежде, чем я познала истину. Кофе с сахаром — это как конь, накрытый одеялом, или меч, завернутый в траву. Даже булочка — уже зачаток ереси. Чтобы подчеркнуть, но не затенить совершенство кофе, нужно лишь маленькое печеньице и стакан чистой воды. Иная закуска — ненужная и пошлая оправа…

Наконец, она вернула покой и попросила Марка:

— Будьте так добры, пригласите следующего заключенного.

Ворон понимал, что совершил ошибку, оглушив Минерву внезапностью. На сей раз он сделал вступление:

— Ваше величество, считаю нужным оговориться. Во-первых, я не уверен, что этого парня можно звать заключенным. Он находился в лечебнице и бежал вместе с графиней Нортвуд. Однако лечебница — не каторга, побег сам по себе не считается преступлением, а ни в чем другом этот юноша не уличен. Даже в разрушении беседки он не принимал личного участия. Во-вторых, должен отметить некоторые его странности. По дороге из Ардена он очень волновался и постоянно просил говорить ему числа.

— В каком это смысле?

— Ну, он говорил: «Скажи мне число!» Я в ответ: «Какое?» Он: «Любое, но со смыслом». Я говорю, например: «Тысяча семьсот пятьдесят», — в том году мой батя умер. Он: «Спасибо», — и успокоится на время.

— Что поделать, душевнобольной. Недаром же лечился в клинике.

— Будь он так прост, не стоил бы внимания вашего величества. Я спросил, увлекается ли он математикой. В ответ услышал философию, мол, математика — жизнь. Я спросил: «Можешь помножить сто пять на сто шесть?» Он перемножил в уме десять пар трехзначных и четырехзначных чисел. И каждый раз выходило верно, я проверял в столбик!

— Талант к вычислениям? — заинтересовалась Мира. — Будет полезен в министерстве финансов.

— Это верно, по финансам он мастер. В лечебнице графиня звалась белошвейкой Дороти Слай. Но этот Нави понял, кто она такая (хотя и не знал в лицо). После побега что придумал: разослал лордам несколько волн такого смысла: дескать, знаю местоположение леди Нортвуд, скажу за двадцать эфесов. Ему прислали деньги, он собрал — и был таков! А самое занятное вот что. Перехватил я одну из этих волн, прочел — и как-то ощутил по слогу, что Нави знал о перехвате наперед. Не было там ни слова в мой адрес, а все ж не покидала мысль, будто Нави нарочно обращался ко мне. И когда я его взял — ни капли удивления в нем не заметил.

— Его зовут Нави? — удивилась Мира.

— Точно так.

— А остальные имена?

— Говорит, что их нету. Там, откуда он, у человека лишь одно имя.

— И откуда он?

Марк улыбнулся лукаво:

— Спросите его, ваше величество.

Юноше было лет шестнадцать на вид. Мальчишки бывают дерзки или не по годам циничны, или озлоблены на жизнь, но этот — не таков. Его личико светилось чистотой, как у младенца. Заметив Вечный Эфес на поясе Миры, паренек тут же подбежал к ней и упал на одно колено:

— Ваше величество, я безумно рад встрече! Мечтал о ней все время, пока вы на троне, и вот, наконец…

Он повернулся к Роберту:

— А вы — кайр Роберт Ориджин, казначей? Боги, какая удача! Это счастливейший день!

Мира кашлянула:

— Юноша, вы не бывали при дворе и незнакомы с этикетом. Вы говорите только с моего позволения. Я задаю вопросы — вы отвечаете.

В один миг юноша помрачнел:

— Простите, ваше величество, но я планировал совсем наоборот. Это я должен спросить у вас кое-что. Очень-очень важное!

— Быть может, в конце беседы я позволю вам, но начнем с моих вопросов.

— Это же нелогично! Ваши вопросы будут скучными и шаблонными, а вот мои — лакомство для ума!

Минерва нахмурилась:

— Сударь, незнание этикета не оправдывает столь явной дерзости. Проявите почтение, или вас выведут и заключат под стражу.

— Ваше величество, но это же правда! Вы спросите: как вас зовут? Я скажу: Нави. Вы: а фамилия? Я: нету…

— Гм, — сказала императрица.

Нави зажал себе рот и выдавил сквозь пальцы:

— Пр-ростите…

— Итак, начнем, — Минерва приняла важный вид. — Ваше имя, сударь?

— Нави.

— Есть ли другие?

— Раньше был известен как Натаниэль, но люди забывали такую длинноту, так что я переназвался.

— А полное имя?

— Натаниэль же!

— Я имею в виду: имена матери и бабки, фамилия, прозвище, имя рода.

Юноша потер пальцем переносицу:

— Могу вспомнить маму и бабку, но вряд ли будет польза — вы же их не знаете. А фамилии и имени рода не имею. У нас такое не принято.

— Где это — у вас?

Нави вдохнул поглубже, как перед нырком:

— В подземном царстве.

Повисла пауза, которую Роберт подытожил красноречивым:

— Ага-аа.

— Вы считаете, что прибыли из царства богов? Потому вас отправили в лечебницу?

— Ну вот, уже… — хмуро сказал юноша. — Слишком быстро.

— Что — быстро?

Он насупил тонкие бровки, обретя серьезный и слегка потешный вид.

— Слишком рано мы пришли к дурному повороту беседы. Конечно, я его предвидел, но думал, хоть немного позже… Все от того, что вы первой стали спрашивать. Лучше бы я!

— Помни, с кем говоришь, — приструнил его Роберт.

— Отлично помню! Минерва Джемма Алессандра рода Янмэй, владычица Полари, по прозвищу Минерва Несущая Мир. Беда-то не в ней, а во мне. Я должен доказать вам, что я — тот, кто я есть. И это идовски сложно.

— Просто скажи, кто ты есть, без выдумок.

— Нави. Странник и навигатор, уроженец подземного царства.

— То бишь, как бы… бог?

Он вздохнул:

— Считайте, что я не говорил этого.