Пустой II - 4 часть - Артемий Скабер

— Никак, — честно ответил я. — Охотника за шесть дней не вырастишь. Я постараюсь дать вам то, что позволит не сдохнуть в первые минуты от своей же глупости. Если получится что-то ещё… Тогда нам повезёт. Пока мы не знаем, как будет проходить эта охота. Если группой, у нас будет куда больше шансов.

На том утро и закончилось.

Времени было в обрез, и каждый его обрывок я теперь делил надвое, между их дуэлями и своим полудохлым источником. Считал в уме снова и снова: шесть дней, минус этот, уже наполовину сгоревший. Пять. Из пяти один уйдёт под проверку. Значит, четыре на всё про всё. Четыре дня, чтобы из выдохшейся, разругавшейся группы снова собрать то, на что я поставил свободу.

Я усвоил этот урок… В следующий раз, прежде чем отвечать за остальных, я сперва узнаю, готовы ли они за себя сами отвечать. И дело не в том, что я разуверился в них. По-прежнему считаю их своими… друзьями, глупо отрицать очевидное. Просто я не готов собирать их, когда кто-то вдруг решит отступить. И не потому, что не хочу, — просто не умею.

Ко мне выходили по очереди, снова и снова, а между кругами дрались друг с другом, пока я, сидя на земле, скрёб со дна источника то немногое, что чёрная комната мне оставила.

Правило я задал одно: драться так, чтобы победить. Забыть красивые связки, что вбивали Бранн с Карном, и вести бой по тому, что видишь, а не по тому, что заучил.

Сарну хватало десятка движений, чтобы лечь. Он всё лип к своим обманкам, ждал случая ударить наверняка, и я ловил его на этом ожидании раз за разом, пока он сам не принялся резать лишнее. Варису — двенадцати, он тянул с первым ходом, отдавал мне поле, косил глазом по сторонам. Бренне — девять, и с каждым кругом я тратил на каждый удар больше сил, потому что ошибку она исправляла сразу и второй раз не повторяла.

Одру хватило двадцать семь. И эти двадцать семь я вытягивал из себя через боль, гоняя его по всем углам, меняя ритм посреди связки, подсовывая прорехи в защите, широкие, наглые, в которые ударил бы любой. Он не входил ни в одну. Скользил мимо, разрывал дистанцию Рваным Шагом и возвращался в свою ленивую стойку. Так что клал я его на самом краю своих сил.

Тавр выходил злой. Учебную задачу забывал сразу, вкладывал в первый же удар столько, что открывался весь, и его хватало на пару ложных движений, прежде чем он летел на землю. Дрался он не со мной, а с тем, что засело у него внутри, и, пока не выбьет это из себя, толку от него мало.

Пот тёк по спине, проколы в плече горели ровным огнём, а на третьей пульсации источник каждый раз проваливался, будто под ногой отламывался невидимый край. Вёл я эти бои не силой, которой не было, а чтением, на чужой ошибке, экономя каждую вспышку, питая глифы тонкими нитями от дуги.

Ближе к полудню перешли к охоте, и тут я согнал их с двора к месту, где мы когда-то тренировались. Тут было много камней, веток и мусора. Можно сказать, что почти Руины.

— Осмотрите себя, — велел я. — Снимайте жетоны, проверьте подошвы, нет ли камешка. Зверь слышит и чует вас раньше, чем видит.

Тавр цокнул, и я тут же замолчал.

— Ты либо заткнёшься сам… — тихо прорычал Сарн. — Либо я тебе помогу.

Сын дружины закатил глаза и притих. Я прошёлся по новому месту. Рассыпал по двору сухие веточки, черепки, горсть мелкой гальки. Прогнал каждого от стены до стены с одним условием: пройти и не выдать себя ни единым звуком.

Бренна двинулась первой. Терпеливо, ровно, вот только пятку ставила тяжело, будто вбивала гвоздь, и под ней хрустело так, словно она кричала зверю о том, что она рядом.

— Не дави каблуком, — поправил я. — Веди носок, ощупай им землю, найди, куда встать, и только потом переноси вес. Медленно. Стопа мягкая, а не как молот кузнеца. Услышишь свой шаг сама — услышит и зверь.

Она прошла ещё раз, медленнее, и хруста поубавилось.

Варис думал над каждым шагом, оттого шумел мало, зато уткнулся глазами под ноги, и весь двор вокруг перестал для него существовать.

— Зверь зайдёт сбоку, пока ты разглядываешь свои сапоги, — сказал я. — Ноги должны знать дорогу сами, на ощупь. Глаза держи на том, откуда ждёшь беду. В Руинах кто смотрит под ноги, тот мертвец. Напасть могут откуда угодно, даже сверху.

— И как мне всё это уследить? — удивился Варис.

— Стараться. — пожал я плечами. — Просто помни, что на кону твоя жизнь.

Сарн попробовал смудрить, обошёл россыпь по краю, где почище, и глянул на меня с хитрой ухмылкой, мол, дошёл же тихо.

— В Руинах чистого края не бывает, — покачал я головой. — Там всё под ногой хрустит, ломается и катится. Ещё круг. Прямо по камням. И убери ухмылку, зверь на неё не купится.

Тавр основы знал, руки и ноги у него помнили сами, но злость гнала его резко, толкала, и на середине он задел черепок носком так, что тот отлетел к стене со стуком. Дёрнулся, зыркнул на меня, будто это я подстроил, и прошёл заново, уже тише.

— Да уж… — хмыкнул Сарн. — И ты из дружины? Теперь я уверен, что тебе лучше в стражу идти.

— Отвали! — злился Тавр.

— Слов много, обиды как у девки, а на деле что? Будь мой отец главой дружины, я бы провалился от стыда, что у меня такой сын…

Заскрежетали зубы, но Тавр не ответил. В чём-то Сарн был прав, для сына охотника этого очень мало, слишком мало.

Одр прошёл почти без звука. Легко, ровно, перенося вес так плавно, что ничего под ним не сдвинулось ни разу, будто он весил вдвое меньше, чем весил. И снова я не понял, охотничья это выучка, годы в Руинах или за спиной стоял учитель.

Вот только у него была одна проблема. Он не видел всего, что происходит вокруг. Когда он почти обрадовался, что у него получилось, я бросил сразу два камня. Один под ногу и второй в плечо. Он был не готов.

— Двигаться ты умеешь, а смотреть — нет.

Времени было мало, я перешёл к следующей важной вещи охоты.

— Запах идёт по ветру, и если ветер дует от вас к зверю, вы для него