Возьму злодейку в добрые руки - Светлана Бернадская

которая никогда не затянется. Но и ей, как ни странно, не слаще. Сожаление, грусть, глухая тоска, затаенный стыд. И — влечение. Тяга, с которой трудно бороться. Чувство, в котором сложно признаться.

Брант, снедаемый тем же чувством, узнал его безошибочно.

Она влюблена.

«Я хотела бы все исправить, но не могу. Ты пострадал незаслуженно. Уходи — и будь счастлив. Возвращайся домой».

Слезы душат горло. Ее или его?

Взгляд через неплотно задвинутые шторы. Лавандея прекрасна, как звездная ночь, что-то пишет у стола…

— Эй! Что это было?

Его снова вытолкнуло из сладкого мира грез и желаний. Чужих, своих, все так сплелось, что и не распутать.

— Это не мои воспоминания! А твои! Ты подсматривал за мной!

Она, оттолкнув, смотрела на него снизу вверх так возмущенно, что он улыбнулся.

Это все, что сейчас ее волнует?

Боги. Да он узнал столько всего, что голову напрочь сносит!

Она влюблена.

В него.

В груди пушистым клубком подпрыгнуло счастье. И лопнуло изнутри, защекотало под ребрами, в животе, в пояснице. Баронесса продолжала шипеть, но у Бранта в жилах уже закипала кровь, пульсируя в ушах и мешая расслышать хоть слово. Перед глазами маячили сердитый изгиб соблазнительного рта, кончик языка, узкая кромка жемчужных зубов.

Он облизнулся.

Ее губы на вкус, как молодое вино. Пьянящие, сладкие — не оторваться. А как оторваться? Чем дольше целуешь, тем больше хочется. И мурашки бегут по спине: ее пальцы касаются шеи, ласкают затылок. А его разрывает от жадности, он больше не человек, а хищник, сцапавший жертву: пятерня с силой вжимается в узкую спину, не позволяя отпрянуть, губы терзают податливый рот, дышать все трудней, а дикая жажда внутри невыносима: еще, еще, не уйдешь, не отдам!

Тихий стон Лавандеи ударил по нервам, скрутил внутренности узлом, налил тяжестью пах. Еще немного — и лопнут штаны…

Она покачнулась. А он неловко шагнул вперед, стремясь удержать ее ослабевшее тело.

Их губы разомкнулись. Брант сделал судорожный вздох; в разгоряченное лицо плеснуло прохладой из открытого окна. Сознание возвращалось медленно, но неумолимо: не веря в содеянное и ужасаясь самого себя, он смотрел на раскрасневшуюся, встрепанную Лавандею, что хватала ртом воздух, будто пойманная в сети рыба. Ее глаза в темноте казались черными — огромными и глубокими, словно лесные озера. Она удержала равновесие, цепляясь за рукава его потрепанной рубашки.

— Ты… ты…

Брант потрясенно тряхнул волосами. Медленно опустился на колено, но убрать ладони с талии Лавандеи так и не смог. Вскинул голову — и смотрел, смотрел, не решаясь даже моргнуть. Вдруг возьмет и исчезнет, как сладкий сон?

— Ну… что? — просипела она, восстановив дыхание.

— Что? — глупо переспросил он, не сводя с нее глаз.

— Ну, давай. Начинай раскаиваться. Ты же это так любишь. Прости, госпожа, извини, госпожа, Геер попутал, больше так не буду.

Раскаиваться? Она бы удивилась, узнав, что в Бранте сейчас бурлят чувства, бесконечно далекие от раскаяния.

— Не буду.

Она нахмурилась.

— Что — не буду? В окна подглядывать? Или набрасываться с поцелуями, как дикарь?

— Извиняться не буду. За поцелуи. — Добавил он с вызовом. — И за окна тоже.

— Что ж тогда на колено упал?

Он усмехнулся, продолжая нагло таращиться ей в глаза.

— Так-то тебе будет удобнее расцарапать мне лицо.

Лавандея не удержалась и прыснула. Брант смотрел на нее с обожанием и широко улыбался в ответ. Она грациозно выкрутилась в его ладонях и, удивив еще больше, уселась ему на колено. До невозможности нежным жестом откинула непослушные волосы с его лба. Вгляделась в глаза.

— Лицо у тебя симпатичное. Жаль было бы портить.

Брант млел от счастья и распадался на тысячи легкомысленных пузырьков.

— Для тебя мне ничего не жаль, госпожа.

— Да неужели? — пробормотала она и сама склонилась к его губам.

Видят сплоченные боги: стоять, уперевшись коленом в пол, когда на другом колене сидит женщина, пусть и стройная, довольно-таки неудобно. Но Бранту было плевать, пусть хоть всю жизнь просидит верхом на нем, лишь бы только не оказалось, что это всего-навсего мимолетное наваждение.

Как-то само собой получилось, что одних губ оказалось недостаточно. Брант, раз уж позволили, пустился во все тяжкие: осыпал поцелуями нежные щеки, высокие скулы, закрытые веки с трепещущими, словно крылья бабочки, ресницами, шелковистые брови, нос, подбородок…

Лавандея издала слабый стон, когда он добрался до шеи.

Ее кожа одуряюще пахла свежестью. Озерной водой с тонкой примесью цветочного аромата, зеленью леса, и чем-то неуловимым, манящим, запретным, как сладкий грех.

Чем благоухает сейчас он сам, не хотелось даже и думать.

В своей дерзости он зашел так далеко, что сдвинул край распахнутого халата, спустил ворот ночной рубашки с белого, словно лепесток водной лилии, плеча. Прикоснулся губами к ключице — и нестерпимый жар вновь разлился ниже пояса.

Лавандея жалобно выдохнула и потянула вверх его рубашку.

Голову Бранта словно макнули в ведро с холодной водой.

Он бережно перехватил ее руки и, тяжело дыша, уткнулся лбом в ее грудь.

— Госпожа моя… Пощади. Мне и так нелегко бороться с искушениями.

Она застыла в его объятиях.

— Бороться? Зачем бороться?

Брант с усилием оторвался от ее груди и поднял умоляющие глаза.

— Я не простил бы себя, обесчестив женщину, которую люблю больше жизни.

Она удивленно вскинула брови.

— О чем ты? Ты же сам признался, что любишь. Где здесь бесчестье?

Брант мысленно призвал в помощь всех сплоченных богов. Говорить о таком вслух — да он предпочел бы терпеть вечные муки в молотильне Ваала.

— Мы не обменивались брачными клятвами в храме. И я не смею без благословения богов брать то, что может принадлежать только мужу.

Красивые брови Лавандеи поменяли излом.

— Ты что же, хочешь на мне жениться, Брант Лакнир?

Он сглотнул, не сводя с нее глаз. Вот сейчас он не отказался бы от настоящего ведра, полного холодной воды — чтобы утопиться там и прекратить свои мучения раз и навсегда.

— Хочу. Больше всего на свете. Ведь это высшее счастье, о котором только может мечтать мужчина: быть свободным и жить в браке с любимой женщиной.

Она откровенно хмурилась, не понимая.

— Ты говоришь так, будто это невозможно.

Брант виновато опустил взгляд. Словно в насмешку, в мамином колечке, надетом на палец Лавандеи, тускло блеснул лиандит.

— Для меня — невозможно. Я связан кровной клятвой и не могу создать семью. И даже потом… что я