Пустой II - 5 часть - Артемий Скабер

Он замотал головой так, что чуть не потерял равновесие.

— Не скажу. Клянусь.

— Хорошо.

Дорога до места заняла меньше времени, чем я рассчитывал. Тавр шёл ровно первый час, потом принялся припадать. Не на ногу, а на всё сразу: плечи опускались, шаг укорачивался, и он всё чаще упирал древко в землю.

Останавливаться я его заставлял через каждую тысячу шагов, и каждый раз он ворчал, что может дальше.

Метку я не открывал ни разу. Труднее этого за весь день не было ничего. Внутри свербело: отпустить на два счёта, глянуть, что впереди, и придавить обратно. Знание того, что впереди, стоило бы дёшево.

Вот только цену я уже видел. Утром они трижды находили меня после того, как я раскрывался. Плата за один взгляд вперёд равнялась людям, которые могли найти нас. И с Тавром на плече я эту плату не потянул бы.

Поэтому шли вслепую, пользуясь старым способом: глазами и ушами. Через два часа Тавр принялся узнавать местность.

— Вон там я останавливался, — показал он на щель между двумя плитами, куда действительно поместился бы человек, и то боком.

Присел и оглядел место.

Следов вокруг было столько, что читать их не имело смысла. Зато на краю плиты я нашёл его знак: две черты и третья, уводящая к месту, где я его нашёл. Вот только порезал он их плохо и слишком мелко.

— Хорошо, — кивнул я.

Он расправил плечи и следующие полтысячи шагов шёл почти не хромая.

Улицу я узнал раньше, чем он сказал. Она вывалилась на нас из-за поворота, и я остановился так резко, что Тавр в меня врезался. Широкая. Не такая, как та, что я разглядел с высоты, поуже, но всё равно втрое шире обычной. По краям ровные ряды стен, и стены эти стояли не как попало, а с одинаковыми промежутками.

А посередине зияла яма.

Не провал в подвал, а именно яма: круглая, с обложенным камнем краем, из тех, куда сводят воду. Половина обкладки обвалилась внутрь.

— Вот, — выдохнул Тавр. — Тут.

Он рванул было вперёд, и я поймал его за здоровое плечо.

— Стой.

— Да там же…

— Стой, я сказал.

Придержал его и оглядел улицу целиком, прежде чем ступить на неё. Кровь я увидел сразу. Она успела почернеть и въесться в песок, и лежала не лужей, а мазками и брызгами, широко, шагов на двадцать поперёк. Один мазок тянулся по стене на высоте моей груди, длинный, будто по кладке проволокли плечом. Знакомая картина.

Знак нашёлся на камне у самой ямы, под выступом, ниже колена, ровно там, где ему положено быть. Присел и разглядывал его долго, не касаясь. Две коротких черты крестом. И третья, уводящая вниз по широкой улице.

— Ну? — Тавр присел рядом. — Видишь? Я же говорил! Она туда показывает. Вниз.

Не ответил.

Черты я разглядывал по одной.

Крест был вырезан коротким лезвием, узким, с тонкой кромкой. Резали не спеша, в несколько проходов, и обе черты вышли одной глубины. Третья черта лежала иначе, она точно немного свежее остальных и самое главное: она уходила чуть выше выступа, вылезая на открытый камень.

Кровь застучала у меня в ушах. Провёл пальцем вдоль выступа, снизу, там, где камень уходил в тень и нащупал. Ещё одна черта. Короткая, забитая песком до того, что глазом её было не взять, и уводила она не вниз по улице.

— Что там? — Тавр полез смотреть.

— Не трогай.

Выковырял песок кончиком ножа. Черта открылась целиком. Узкое лезвие, несколько проходов. Та же рука, что резала крест.

Отсел на пятки.

— Знак настоящий, — сказал я. — И направление на нём тоже настоящее. Вот это.

Показал вверх и вбок.

— А вот эта, — ткнул в свежую, — не наша. Её прорезали позже, другим ножом, и прорезали так, чтобы её нашли первой.

Тавр глядел то на одну, то на другую, и до него доходило медленно.

— Погоди. То есть кто-то…

— Кто-то нашёл наш знак, понял, что он значит, и подрисовал ложное направление. Настоящее не тронул, потому что не заметил под выступом или… я не знаю.

— Кто⁈

Отвечать я не хотел.

— Кто⁈ — повторил он громче.

— Тавр. Что нужно, чтобы испортить наш знак?

Он открыл рот. Закрыл.

— Знать его, — выговорил он.

— Знать, что две черты крестом — это наше. Знать, что третья указывает направление. Знать, что смотреть надо ниже колена и под выступом.

— Это знаем только мы. Мы шестеро. И…

Он замолчал.

— И Керс, — договорил я.

Пришлось объяснять.

— У него на обоих запястьях кожа стёрта до мяса. Ровным кольцом. И стёрта в двух местах.

— И что это значит?

— Это значит, что его держали связанным. Он вырывался, верёвка ходила, а потом её перехватили заново и связали выше. Так делают, когда пленника ведут долго и он не идёт сам.

Тавр побледнел.

— Ран на нём нет, — продолжил я. — Ни одной. Только сбитые костяшки, кровь из носа и синяк вдоль челюсти. Его не убивали в бою. Его взяли, вели, что-то с ним делали, а потом привели в тупик и поставили кольцо.

— Он им сказал?

— Возможно.

Тавр отвернулся и уставился в стену.

— Он же с нами клятву приносил. На источнике.

— Клятва запрещала ему передавать наши знаки Вельтам. Про секту в ней не было ни слова.

Хотя дело было даже не в клятве. Я держал в голове его лицо в тупике, серые губы и стёртые кольцом запястья, и знал, что человека можно довести до того, что он расскажет всё. И ещё кое-что не собирался произносить вслух. Если Керс отдал им знак, то ложные третьи черты стоят сейчас не на одном камне.

Настоящее направление увело нас вверх и вбок, в узкие кварталы. Шли осторожно, потому что после ямы у меня внутри всё подобралось. Тавра я поставил позади себя на десять шагов и велел глядеть назад через каждые двадцать шагов.

Место стычки нашлось через шестьсот шагов. Небольшой двор, зажатый между тремя стенами, с двумя выходами. Песок в нём был перебит так, что половина отпечатков накрывала другую половину.

Присел на краю и принялся разбирать.

— Тут стояли, — сказал я, ведя пальцем. — Вот здесь трое, спинами к стене. Пятки продавлены, носки едва. Они держали угол.

— Откуда ты…

— Отсюда шли на них. — Показал на второй выход. — Много. Восемь, может, десять, разобрать точно нельзя, они друг друга затоптали.

Дальше открылось ещё кое-что. Обломок деревянного древка, расщеплённый вдоль, с бурым на сколе. Кусок серой ткани, оторванный с мясом, с частью светлого края. Наша накидка. Ещё