Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

– Мораньо, – сказал Родригес, – сегодня нам предстоит совершить большой переход.

– Конечно, сеньор, – отозвался Мораньо. – Нам надобно спешить, чтобы поскорее попасть на войну, ведь у вас, сеньор, до сих пор нет ни замка, ни земель, ни богатства…

– Идем, – позвал Родригес.

И Мораньо закинул сковороду за спину: путешественники как раз доели свои последние запасы, так что ему оставалось только встать и он был готов двинуться в путь. Дым от маленького костра был почти прозрачным, и его легкие серые клубы медленно поднимались в небо; возле костра на горе не было никого, кто мог бы пожелать им счастливого пути, и путешественникам не с кем было попрощаться и поблагодарить за гостеприимство, каким бы необыкновенным оно ни казалось.

Они карабкались вверх до тех пор, пока не достигли иззубренного гребня горы, откуда стала видна раскинувшаяся в утреннем свете широкая долина; за горой их ждал день.

Северный склон хребта оказался совсем иным, нежели нагромождение черных сердитых скал, по которому они взбирались прошлым вечером, торопясь поскорей оказаться под крышей Дома Чудес. Этот склон был ровным, сплошь покрытым густой травой; он простирался далеко вперед, и уже очень скоро отлогий спуск, способный поделиться проворством с самой юностью, должен был придать скорости даже Родригесу, не говоря уже о том, чтобы облегчить Мораньо, спешащему вслед за своим господином к неведомым войнам, изрядную тяжесть его собственного тела: юность, подобно призраку, неслась впереди него, а удобный склон подталкивал сзади. И все же прежде, чем отдаться ожидающему их пути, они постояли немного на самой вершине, любуясь освещенной солнцем равниной, которая лежала перед ними, подобно открытой странице, где была записана хроника всего предстоящего дня.

Здесь была и дорога, по которой они пойдут, здесь протекали ручьи, через которые им нужно было переправляться, были узкие перелески, в тени которых путешественники могли отдохнуть в полдень, а на дальнем конце равнины, неясно видимое в голубоватой дымке, находилось то место, где им предстояло провести ночь. Все это, словно написанное, виднелось на равнине, на которую смотрели путешественники, но записано это знание было письменами, не предназначенными для их глаз; какими бы ясными они ни были, никто из людей не смог бы перевести эти руны на человеческий язык. Поэтому-то Родригес и Мораньо хотя и видели с высоты дорогу, по которой пойдут, но не могли представить себе тех событий, к которым она их приведет.

– Сеньор, – спросил Мораньо, – будут ли у нас сегодня какие-нибудь приключения?

– Надеюсь, что да, – сказал Родригес. – Нам предстоит долгий путь, а путешествовать без приключений было бы довольно скучно.

Мораньо оторвал взгляд от лица господина и посмотрел на равнину.

– Вон там, сеньор, – сказал он, – где дорога исчезает в перелеске, там из будет наше приключение, как вы думаете? А может быть, вон там… – И он взмахнул рукой, указывая куда-то намного дальше.

– Нет, – ответил Родригес. – Мы будем проходить то место, когда будет еще совсем светло.

– Разве это плохо для приключений? – удивился Мораньо.

– В рыцарских романах говорится, что сумерки или ночь подходят для приключений гораздо больше, – объяснил Родригес. – Полумрак дремучего леса также намного предпочтительнее дневного света, однако на равнине, как видишь, нет дремучих лесов. Когда же наступит вечер, мы, несомненно, столкнемся с приключением, а будет это где-нибудь вон там… – И молодой человек указал на расплывчато-серый край равнины, где она начинала слегка подниматься в направлении цепи холмов.

– Добрые времена, – сказал Мораньо.

Он совсем позабыл, как недавно с сожалением говорил о том, что теперешние времена не чета прошлым. Впрочем, наш человеческий род, если говорить о нем в общем, редко бывает доволен настоящим, и приподнятое настроение Мораньо происходило вовсе не от того, что он сумел вдруг подняться над нашим общим непременным недостатком, просто на этот раз он имел в виду будущее. Будущее и прошлое – вот две вещи, которые являются для всех нас в высшей степени приемлемыми и даже привлекательными; что касается настоящего, то Мораньо вечно был им разочарован.

Когда Мораньо упомянул о добрых днях, Родригес тотчас вознамерился отправиться на их поиски, надеясь, что по меньшей мере один такой день дожидается их сейчас на равнине. Подумав об этом, он тут же зашагал вниз по склону и, наделяя природу своим собственным нетерпением, воображал себе, будто утро негромко зовет его. Мораньо последовал за ним.

Примерно час наши беглецы, бегущие от мира и покоя, двигались вниз по склону и в этот час, незаметно для себя, прошагали пять миль – миль, которые, казалось, бежали мимо них, пока они спокойно шли, – так, без труда, они спустились на равнину. Во второй час путешественники прошли еще четыре мили.

Они мало разговаривали между собой: то ли потому, что Мораньо вынашивал в уме только одну грустную думу, основным лейтмотивом которой была закончившаяся грудинка, то ли потому, что он берег дыхание, не желая отставать от своего господина, который благодаря собственной молодости и чудесному утру спускался вниз по склону столь быстрым шагом, что Мораньо в его сорок с небольшим лет с трудом поспевал за ним.

В конце этих девяти миль Мораньо заметил слева от дороги крошечный хуторок, стоявший чуть в стороне, на пригорке. Впереди же, на расстоянии примерно мили, виднелся узкий перелесок – тот самый, на который путники обратили внимание, озирая равнину с вершины горы. Теперь они поняли, что эти деревья росли, скорее всего, по берегам пересекающего равнину ручья, а значит, эта рощица была самым подходящим местом для полуденного отдыха, который в Испании необходим всем. До полудня оставалось что-то около часа, поэтому Родригес, продолжая шагать по дороге, велел Мораньо добыть еще грудинки и присоединиться к нему в том месте, где дорога исчезала под деревьями. Но не успели они расстаться, как Родригесу неожиданно пришло в голову, что еда может стоить денег. Эта мысль, или, вернее, фантазия, пришла ему на ум совершенно неожиданно и была сродни озарению, ибо юноше еще ни разу не приходилось покупать грудинку. На всякий случай он дал Мораньо ровно пятую часть всех денег, что у него были, – внушительных размеров золотой, величиной с нашу пятишиллинговую монету, на котором, разумеется, были вычеканены с одной стороны символы славы и могущества Испании, принятые в тот Золотой век, а с другой – профиль его величества короля. Эти пять золотых Родригес захватил с собой по чистой случайности, ибо отнюдь не принадлежал к числу тех, кого наши газеты –