Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

– Сеньоры, – сказал Мораньо, – разве можно наслаждаться повешением, не промочив горла?

Таким образом он на несколько минут отвлек внимание жандармов от дела, к которому они готовы были приступить, и заставил их задуматься не о крепкой шее пленника, а о собственных глотках и о том, не пересохли ли они, – в южных же странах обычно не требуется слишком много времени, чтобы понять, что дело именно так и обстоит. В следующий момент Мораньо позволил им мельком увидеть две большие бутылки, доверху полные вина, так как вогнутое дно, которое по праву позволяет нашим бутылкам для шампанского занимать достойное место в ряду самых известных уловок виноторговцев, в те времена еще не было изобретено.

– Это справедливо, – сказали жандармы.

Но Родригес заставил Мораньо убрать одну из бутылок в мешок, который тот носил с собой; когда же жандармы увидели, что одна из бутылок исчезает из виду, они сразу решили, что вторая предназначается им, хотя объяснить словами ход их мыслей было бы весьма затруднительно. Как бы там ни было, казнь снова оказалась отложена.

В бутылках, принесенных Мораньо, оказалось сладкое и тягучее желтое вино, много крепче нашего портвейна; по крепости только наш виски мог бы с ним соперничать, однако в теплом климате южной страны это вино прекрасно выполняло свою главную функцию. Жестом подозвав слугу, Родригес взял у него бутылку и протянул одному из жандармов, но едва тот поднес горлышко к губам, как молодой человек остановил его, заявив, что он уже выпил свою долю. То же самое Родригес проделал и со вторым законником.

На свете найдется мало таких вещей, которые Ла Гарда осуждала бы сильнее, чем недостаток радушия и щедрости, особенно когда дело касается дармовой выпивки, и четверо жандармов тщетно старались справиться со своей неприязнью к Родригесу, вызванной этим весьма существенным на их взгляд недостатком молодого человека, ибо именно так они расценили его поведение. Другой вопрос – правы они были или нет, однако, как бы там ни было, места для элементарной осторожности в их головах не нашлось.

Пока третий жандарм прикладывался к бутылке, наш молодой человек ненадолго отвернулся, чтобы сказать несколько слов Мораньо и использовать ту возможность, которая, как он начинал опасаться, вполне могла ускользнуть; когда же он обернулся, бутылка чудесным образом опустела ровно наполовину. Родригес рассчитал все точно.

После этого молодой человек поднес бутылку к своим губам и подержал ее там некоторое время, пока четвертый жандарм, охранявший пленника, искоса поглядывал то на него, то на Мораньо, к которому бутылка перешла от Родригеса. Но ни сам Родригес, ни Мораньо на самом деле не выпили ни глотка.

– Можешь допить все, что осталось, – сказал молодой человек взволнованному наблюдателю, который шагнул вперед, все еще полный сомнений, сменившихся теплым чувством невыразимой благодарности, лишь только он увидел, сколько вожделенной влаги пришлось на его долю.

Таким образом, четвертый стражник выпил не намного меньше, чем два полных стакана вина, которое, как я уже предупреждал, было крепче портвейна, а ведь в Испании стояла весна и приближался жаркий полдень.

После этого жандарм вернулся под дуб охранять пленника; там он прилег на мох, не забывая, впрочем, о том, что долг не велит ему спать. Несколько позднее он взялся рукой за конец веревки, которой были связаны лодыжки арестованного, чтобы стеречь его, даже если ему вдруг случится задремать…

Между тем из четырех жандармов двое выпили чуть больше, чем по ликерной рюмке. Им Мораньо сделал знак, показывая, что есть еще одна бутылка, а затем, зайдя за спину Родригеса, потихоньку откупорил ее и вручил стражникам предмет их вожделения; каждый из двоих приложился к бутылке довольно основательно, оставив немного и жандарму, который был третьим в первый заход. Не прошло и минуты, как души всех троих затосковали в своих непослушных телах и готовы были с радостью отправиться куда-то очень далеко – порхать и веселиться вместе с детьми света, пока их бренные оболочки вытянулись на мху и пока солнце припекало сильней и сильней, легко проникая сквозь зелень молодой листвы. Все вокруг было тихо и неподвижно, за исключением крылатых насекомых, которые вылетали из полумрака под деревьями и, сверкнув в лучах солнца, снова исчезали, словно крошечные метеориты. Впрочем, нельзя забывать, что всякое движение является отражением человеческих мыслей, а они-то интересуют нас прежде всего; если мысль не стоит на месте, а течет и бурлит, то говорить о том, что все было неподвижно под дубом, нельзя, ибо отбрасывает ли мысль ту особую тень, которую мы называем действием, или же просто остается той силой, которая незаметно для глаза приводит в движение материю, – и в том и в другом случае она лежит в основе повести, которую мы пишем, и жизни, которой мы живем; именно мысль дает Истории весь материал, с которым та имеет дело, и понуждает ее оформить все происшедшее в виде толстых книг.

А именно мысли бежали и неслись под дубом с удивительной быстротой. Мысли жандармов ненадолго вспыхнули, как заря, но быстро угасли в туманах, а их пленник тем временем безмолвно переживал один за другим все те счастливые солнечные дни, что выпали ему в жизни, – дни, которые никогда не проходят для нас, не оставив следа, и которые вспыхивают особенно отчетливо и ярко, когда к ним прикасается разбуженная близостью смерти память. Он заново переживал свое прошлое, отстоящее далеко от того дня, который привел его сюда, под дуб, и выуживал (так будет сказать точнее всего) из них тот восторг, то главное содержание давнишних часов, то неуловимое нечто, что мы называем жизнью. Так, в том подобии памяти, которое есть у морской звезды, откладываются и солнце, и ветер, и грубый песок, и плеск волн, и все, что она ощущает на протяжении своего недолгого века; именно эти ощущения и составляют то, что мы называем жизнью. То же самое происходит и с каждым из нас. Жить – значит чувствовать: ни больше и ни меньше.

И пленник Ла Гарды извлекал из кладовых своей памяти все, чем владел. Голова человека в кожаном камзоле была поднята, и стоял он обратившись лицом на север, однако взгляд его был устремлен много дальше, чем могут видеть глаза, – к ярко освещенным полянам в девственных лесах, где его существо, подвергавшееся ныне смертельной опасности, бродило, словно вернувшись в юность, легкими неслышными шагами, какими ходят духи, скиталось среди бессмертных