Пока варится варенье - Ли Ан

Я подошла.

— Кузьмич.

Он не повернулся. Смотрел на экскаватор.

— Пятьдесят два года, — сказал он. — Пятьдесят два года в этом доме. Жена умерла в этом доме. Сын вырос. Внук растёт. Часы — все, какие чинил за жизнь, — на стенах. Они говорят — компенсация. Плюс тридцать процентов. — Он помолчал. — Тридцать процентов от жизни. Щедро.

Я не нашла слов. Стояла рядом и молчала. Тима тоже молчал, но я видела, как у него сжаты кулаки — до белых костяшек, до дрожи.

* * *

Вечером Алиса не пришла домой к ужину.

Я ждала час, потом два. Позвонила — не отвечает. Позвонила Жене — тоже не отвечает. Сердце стало биться быстрее. Вышла на крыльцо — темно, фонари горят через два на третий, улица пуста.

Тётя Валя прибежала в десятом часу — без халата, в наброшенной куртке.

— Марина! Дети на стройке!

У меня оборвалось внутри.

Мы побежали. Тётя Валя — удивительно быстро для своих лет и размеров. По Родниковой, мимо церкви, к южному склону. Издалека я увидела свет — фонарики, несколько, двигались за оранжевой сеткой.

Алиса, Женя и Тима стояли перед экскаватором. Ковш был опущен, мотор заглушен. На ковше висел плакат — криво написанный, на куске обоев: «ЭТО НАШ ГОРОД. НЕ ТРОГАЙТЕ». И ещё один, поменьше: «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЛЮДИ».

Рабочих не было — ночь, стройка пустая. Дети пришли сами, повесили плакаты и стояли — в темноте, с фонариками, трое против экскаватора. Нелепо, по-детски, отчаянно.

— Алиса! — крикнула я.

Она обернулась. Лицо — решительное, испуганное и гордое одновременно. Как на американских горках — страшно, но не слезу.

— Мам, подожди, — сказала она. — Мы ещё не закончили.

— Вы закончили. Идёте домой. Сейчас.

— Мам! Они завтра начнут копать дальше. Тима говорит — к саду. К родникам!

Она сказала «к родникам». Не «к деревьям», не «к участку» — к родникам. Она знала. Не всё — но достаточно.

Тима стоял молча, как дед. Лицо — белое, кулаки сжаты. Женя, наоборот, была в боевом азарте — глаза горели, щёки красные.

— Тётя Марина, ну правда! — сказала она. — Нельзя же просто сидеть!

— Можно. Нужно. Сейчас — нужно. — Я подошла, взяла Алису за плечи. — Идём. Все. Домой.

Они пошли. Нехотя, оглядываясь. Тима снял плакаты и свернул их — аккуратно, как будто собирался повесить снова. Наверное, собирался.

Мы шли по тёмной улице — я, Алиса, Женя, Тима, тётя Валя замыкающей. Молча. Фонари горели через два на третий. Где-то лаяла собака.

У калитки Алиса остановилась.

— Мам, — сказала она. Тихо, без вызова. — Я знаю, что это глупо. Плакаты. Но я не могла просто сидеть и смотреть, как Тимин дом сносят. Не могла.

Я обняла её. Крепко, как тогда, когда телефон упал в колодец. Только теперь она плакала не из-за телефона — а из-за чужого дома, чужого деда, чужого города, который стал своим.

— Не глупо, — сказала я ей в макушку. — Не глупо, Алис. Только давай в следующий раз — вместе. Ладно?

Она всхлипнула и кивнула.

Тима стоял у забора и смотрел в землю. Я видела в темноте — уши красные. Но не от смущения. От другого.

— Тима, — сказала я. — Иди к деду. Скажи, что мы не сдаёмся.

Он поднял глаза. Кивнул. И ушёл — быстро, по тёмной улице, и плакаты торчали из-под куртки, как свёрнутые знамёна.

* * *

Ночью я не спала. Сидела на кухне, смотрела в темноту за окном. Алиса уснула — после слёз уснула быстро, как засыпают подростки: мгновенно, на полуслове. А я сидела и думала.

Мама — далеко, с документами, которые не сработали. Андрей — в Москве, и Сергей действует без него. Прокуратура — отказала. Что у меня есть? Тетрадка с рецептами. Банки с вареньем. Шесть родников, которые слабеют. Дом, который пахнет яблоками. И — люди. Валя, Кузьмич, Лёня, Нюра. Алиса, Женя, Тима. Мама — по телефону, но мама.

И я сама. Женщина тридцати восьми лет, которая три месяца назад приехала «на пару недель» и теперь сидит на бабушкиной кухне и не знает, как спасти городок.

Но знает — что должна попытаться.

Завтра, подумала я. Завтра — варенье для города. Из всего, что есть. На воде из всех родников, которые ещё бьют.

Последний шанс.

Глава 25

Варенье от печали

Я встала до рассвета и пошла за водой.

Шесть родников. Шесть бутылок в рюкзаке, старом, Алисином, с какими-то нашивками. Рюкзак болтался за спиной, бутылки звякали, и городок ещё спал — серый, тихий, в предрассветном тумане, как нарисованный акварелью по мокрой бумаге.

Первый — Звонкий Ключ. Площадь была пустой, каштан стоял голый, и родник звенел так тихо, что я услышала его, только опустившись на колени. Вода шла — но медленно, неохотно, как будто из последних сил. Я набрала бутылку. Прижала ладонь к мокрому камню и сказала — не вслух, а про себя: «Спасибо. Держись».

Второй — Старый Ключ, у кладбища. Дуб стоял ржавый от осени, листья лежали вокруг родника мокрым ковром. Вода шла — тоненько, но шла. Я набрала и постояла, глядя на бабушкину могилу через ограду. Не говорила ничего. Всё уже было сказано.

Третий — Тёплый Ключ. Дорога через стройку — оранжевая сетка, колышки, бытовки. В шесть утра рабочих не было. Я пролезла под сеткой — юбка зацепилась, треснула, плевать — и пошла к саду. Он стоял облетевший, грустный, и розы давно отцвели, и трава легла. Но родник ещё бил — тёплый, упрямый. Вода была чуть холоднее, чем летом. Я набрала и погладила камень, как живое существо.

Четвёртый — Тихий Ключ. Овраг за церковью, скользкая тропинка, крапива. Родник сочился — еле-еле, как слёзы, которые уже почти кончились. Но — сочился. Я набрала.

Пятый — Гремячий Ключ. Далеко, на окраине, вверх по камням. Я лезла и задыхалась, и ободрала руку о выступ, и кровь капала на камень, и мне было всё равно. Родник бил из скалы — ослабевший, но не сдавшийся. Из водопада стал ручейком. Но вода была ледяная, и в этом холоде чувствовалась сила — последняя, упрямая, как кулак, который не разжимается.

Шестой — Горький Ключ. В лесу, на поляне, где мы сидели с Андреем. Тропинка привела — как в прошлый раз, сама. Родник поднимался между камнями, тихий, внимательный. Вода горчила на языке. Я набрала последнюю бутылку и села на мох. Отдышалась. Шесть бутылок в рюкзаке — тяжёлый, вода