Пока варится варенье - Ли Ан

В тетрадке такого рецепта не было.

* * *

Вечером вернулась мама — из райцентра, усталая, с папкой бумаг.

— Нашла, — сказала она, кладя папку на стол. — Экологическая экспертиза — липовая. Подпись есть, но фирма, которая её проводила, ликвидирована два года назад. Это незаконно. С этим можно работать.

Она говорила спокойно, деловито, как на работе — и я видела, что ей хорошо. Не от радости — от того, что она делала то, что умела. Искала ошибки в документах, как Кузьмич искал поломки в часах. Каждому — своё ремесло.

— Сколько времени это даст? — спросила я.

— Если подать жалобу в прокуратуру — стройку приостановят до проверки. Недели две-три минимум.

Три недели. Ровно столько, сколько просил Андрей.

— Подавай, — сказала я.

Мама кивнула. Убрала папку в сумку. Посмотрела на меня.

— Мариша, — сказала она. — Я не понимаю, зачем тебе этот городок. Но я вижу, что тебе не всё равно. И этого достаточно.

Она ушла в спальню. Я осталась на кухне. Достала тетрадку из ящика — мама уже спала, не увидит.

Открыла на чистой странице. Взяла ручку. И впервые — написала сама. Не рецепт. Пока не рецепт. Просто слова:

«Варенье для города. Из чего? Из всего, что есть. Из малины, из яблок, из последних слив. На воде из всех родников — если они ещё дают воду. Думать — о городе. О каждом доме. О каждом человеке. О Вале и её пирожках. О Кузьмиче и его часах. О Лёне и его письмах. О каштане на площади. О звуке воды».

Я закрыла тетрадку. За окном было тихо — стройка не работала по ночам. Туман стоял над городком белой шапкой, и в нём звенел родник — еле-еле, на последнем дыхании.

Завтра, подумала я. Завтра начну.

Глава 21

Яблоки поздние

Сентябрь пришёл незаметно — как человек, который открывает дверь, не постучав.

Я поняла, что лето кончилось, когда утром вышла в сад и увидела: яблоня пожелтела. Не вся — одна ветка, самая верхняя, как будто осень начала красить сверху вниз. Воздух стал другим — прозрачнее, суше, с той лёгкой горчинкой, которая бывает только в сентябре. Пахло яблоками. Они висели на ветках — крупные, жёлто-красные, тяжёлые, и когда ветер качал дерево, стукались друг о друга с глухим деревянным звуком.

Бабушкина яблоня. Та самая, из-под которой, по тетрадке, бабушка брала яблоки для варенья с корицей — «чтобы вспомнить то, что забыл». Яблоки пахли так, что хотелось закрыть глаза и стоять, и стоять, и не двигаться.

Я стояла. Не двигалась. И думала о том, что пахнет не просто яблоками — а детством. Тем конкретным, осязаемым детством, когда бабушка снимала яблоки с ветки, а я ловила те, что падали в траву, и они были тёплые от солнца и чуть кисловатые, и я ела их прямо в саду, а сок тёк по подбородку.

Алиса вышла на крыльцо. В школьной форме — вернее, в том, что здесь считалось формой: тёмная юбка, белая рубашка, которую мы купили в райцентре и которая была чуть велика.

— Мам, я пошла.

Первое сентября. Алиса шла в местную школу. И не протестовала.

Не то чтобы она была в восторге. Утром, одеваясь, бурчала: «Там наверняка один класс на всех, и учительница — она же директор, она же завхоз». Но бурчала без злости — по привычке, как ворчит кот, когда его чешут не в том месте.

— Женя ждёт? — спросила я.

— У калитки.

— А Тима?

Алиса покраснела — быстро, до ушей, как Тима при первой встрече.

— Тима учится в другом классе, — сказала она. Строго, как будто я спросила что-то неприличное. И ушла.

Я стояла на крыльце и смотрела, как она идёт по Родниковой — в юбке и белой рубашке, с рюкзаком, который она таскала из Москвы (чёрный, с какими-то нашивками). У калитки ждала Женя — в платье, с бантом, неузнаваемая. Они посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Потом пошли вместе, и из-за угла, как всегда, появился Тима — в рубашке, причёсанный, с ушами, красными от сентябрьского ветра и от чего-то ещё.

Трое подростков шли в школу по улице, которая называлась Родниковой, и солнце лежало на их спинах, и мне хотелось плакать — но не от грусти. От того, что это было красиво. И правильно. И настоящее.

Мы остались. Не на лето — насовсем. Я не объявляла этого вслух, не принимала решения торжественно. Просто Алиса пошла в местную школу, и это значило — всё.

* * *

Мама уехала три дня назад. Перед отъездом оставила на столе папку с документами — копии жалобы в прокуратуру, квитанция об отправке, список контактов в районной администрации. И записку: «Позвоню, когда будет ответ. Не паникуй. Целую».

«Не паникуй» — на мамином языке это значило «я паникую, но ты не должна знать».

Жалоба ушла. Теперь — ждать. Стройка пока продолжалась, экскаватор каждый день грыз южный склон, но формально, до ответа прокуратуры, ничего нового не начинали. Сергей давил — Тима рассказал через Алису, что слышал, как тот кричал на кого-то по телефону у администрации: «Какая проверка? Какая прокуратура? У нас сроки!»

Андрей молчал. Не звонил, не приходил. Я видела его дважды — издалека, на площади. Он разговаривал с Сергеем, и по тому, как стояли их тела — Андрей отвернувшись, Сергей наклонившись вперёд, — я понимала: давит. Сергей давил, и Андрей сопротивлялся, и с каждым днём сопротивляться было труднее.

Я не подходила. Не знала, чем помочь. У меня не было аргументов на языке цифр. У меня было — варенье, тетрадка и Лёнин совет: «Вари для города».

* * *

Вечером я собирала яблоки. Одна, в саду, в сгущающихся сумерках. Яблоки падали в корзину с мягким стуком — тяжёлые, душистые, тёплые. Я брала каждое в руки, и руки помнили: вот так бабушка брала, вот так поворачивала, вот так смотрела — нет ли червоточины.

Набрала две корзины. Занесла в дом, поставила на кухне. Яблочный запах заполнил комнату — густой, осенний, и ходики на стене тикали в этом запахе, как будто считали яблоки.

Я открыла тетрадку. Яблочное с корицей — рецепт для памяти. «Воду из Старого Ключа. Яблоки — только свои, из своего сада.