Змеелов - Даха Тараторина

Там, куда колдун по неосторожности ступил. Из бурлящего густого киселя торчали нагие уродливые деревья. Кора их сочилась кровью. А небо, низкое, душащее сизыми тучами, тяжёлое, грозило вот-вот обрушиться на головы. Таково было Безлюдье… для Змеелова.

Ирга тоже ахнула. Но увиденное ею было совсем иным. Свет заливал болото. Не солнечный даже, а свет самого небесного купола. Синего, как чистые глаза Звенигласки. Птичий стрёкот размножился, и ему вторила ещё одна песнь – песнь Безлюдья. Смех водяниц, бормотание лесовчат, перекрикивание ягодцев и свист ветрянок – всё сливалось в единую трель. А болото… болото явилось Ирге золотым озером. На поверхности его покачивалось тело. Здесь, на границе, покойник будто бы наконец распрямился и расслабился. Окончены земные страдания и мучения, которым подверг Костыля проклятый колдун. Золотое озеро укачивало его на волнах, баюкало и утешало. Тело заворочалось, как живое. То открывало для него свои объятия Безлюдье, тысячей невидимых рук обнимая мертвеца.

– Ну? Нравится? – выдохнул Змеелов над самым ухом.

Заворожённая, Ирга и забыла, что тот сжимает ей локти. А от красоты, что творилась вокруг, становилось всё равно, что колдун до боли притискивает её к своей костлявой груди. Она выдохнула:

– Да-а-а…

И сразу поняла, что Змеелов ждал иного ответа. Он развернул её к себе лицом и встряхнул.

– Ты что, дура, незрячая? Неужто не видишь?!

То, что творило с мертвецом его Безлюдье всяко было не для девичьих глаз. Трясина рвала тело на куски, обгладывала до костей. А всего страшнее было то, что норовила откусить кусок и от мостков, на которых, как на спасительном плоту, стояли колдун и колдовка.

– Да ты сам на второй глаз ослеп! Оглянись! – улыбнулась Ирга.

На том месте, где тело погрузилось в золотое озеро, вода никак не успокаивалась. Она закрутилась воронкой и достала до самого дня, наверняка таящего ещё множество тайн. И оттуда, из глубины, выросло дерево. В Людье деревья были чёрными и нагими, здесь же на каждом звенела листва. Дерево Костыля вышло поплоше многих, и уж точно ему далеко было до величественного дуба, что отмечал могилу Айры. Но всё же несчастной Блаже, приди она в себя хоть на мгновение, не было бы стыдно за сына.

В изумлении Змеелов открыл рот.

– Ты что же, видишь… иное?

Волшебство развеялось, стоило повернуться к брезгливой гримасе колдуна. Мир стал прежним, и Ирга с ним вместе привычно насупилась.

– Я-то всё правильно видела. А вот что ты разглядел своим единственным глазом, не знаю.

– Оно обмануло тебя! – Кажется, догадка немало порадовала Змеелова. – Ты не знакома с Безлюдьем, и оно показалось тебе красивым! Оно обмануло тебя, чтобы заманить!

– Зачем меня заманивать? Я ведь и так здесь.

– Я… – Колдун не на шутку растерялся. – Я узнаю это позднее.

Ирга потёрла саднящие локти: кажется, на них в самом деле останутся синяки, так крепко колдун прижимал её к себе.

– Или, – сказала она, – Безлюдье врало тебе, а мне показалось настоящим.

– Зачем ему мне врать?

– Не знаю, – она легкомысленно пожала плечами, – может потому что ты дурак? На вот.

Из сумы девка достала тряпицу. Развернула. Внутри нашлось два куска хлеба и копчёная рыба. Следом отыскался и бурдючок с клюквенной настойкой. Её Ирга перво-наперво плеснула в мох, а половину хлеба протянула колдуну.

– Ну бери, что замер?

После сделки с Безлюдьем Змеелов не привык отказываться от еды, ведь теперь точно знал, что она способна спасти жизнь. Но всё же подозрительно спросил:

– Зачем это?

Ирга пригубила настойку.

– Помянуть…

***

Всего больше Василёк сызмальства ненавидел сидеть без дела. Айра нарадоваться не могла и всё хвалилась подружкам, какой помощник растёт и какой с годами выйдет добрый жених. Другой на его месте стал бы горделив без меры, а Вас только злился. Может оттого, что кудахчущие старухи норовили то одобрительно за щёку ущипнуть, то свою внучку за него, десятилетку, сосватать. А может оттого, что, стоило присесть, в голове мошкарой начинали зудеть мысли. И от мыслей тех делалось так горько и пакостно, что хоть на стену лезь!

Матери Василь почти что и не помнил. Странное дело, ведь они с сестрой одногодки, но Ирга и колыбельные, что пела им мать, не забыла, и вечно печальную улыбку, и глаза – зелёные, как листва весенняя. А Василь вот забыл… Да и хотел ли вспоминать?

Спокойно делалось только когда сестра садилась рядом. Только тогда малец мог отложить лопату, косу, стамеску или топор – чем были заняты руки – и перевести дух. Обыкновенно он клонил голову ей на колени и слушал. А она уж то враки сочиняла, то песни пела, то просто рассказывала, что за день довелось узнать интересного. Василю было всё едино, ведь от одного Иргиного голоса тревоги засыпали, а с ними вместе и сам Василёк.

Всё переменилось, когда появилась Звенигласка. Сначала песни сестры, вроде, стали веселее. И немудрено: нелюдимую рыжуху сторонились другие девки, а кому на свете легко живётся без подруг? Но день ото дня Иргины песни делались печальнее, и однажды, когда Василь сел рядом, она фыркнула и вышла из избы. От волнения Василёк проворочался полночи, и тогда для него впервые спела Звенигласка… Пела она для него и теперь. Но легче не делалось. Да и песнь полнилась тревогой: Звенигласка переживала за Иргу не меньше.

Они сидели на скамье у забора и раздумывали, как быть. Закончив песню, Звенигласка осторожно погладила муженька по ладони, но та, отнятая колдуном, ничего не ощутила.

– Любый мой… – жалобно позвала она.

Василь только головой мотнул. Привычно изгнать мысли работой он не мог: как без рук-то?! Оставалось лишь ждать, пока проклятие испарится само собой. Ему-то, Васу, ещё повезло. Ржану пришлось куда как хуже, а кузнец Буян так и вовсе только моргать мог. Спрашивать, как теперь быть, староста Первак собрался у волхвы, едва только сможет взяться за вёсла. А до того велел колдуну не перечить и на рожон не лезть. А как не лезть, если он родную сестру у Василя забрал?!

– Она ведь не со страху со Змееловом осталась, – робко начала Звенигласка. – И называть себя гостем он тоже не заставлял…

– Откуда мне знать, на что его колдунства ещё способны? Ирга с ним добрых полночи просидела, может он ей в голову залез!

С прошлой ночи Звенигласка не сомкнула глаз. Волосы её растрепались, а синие очи глядели бестолково. Василь хотел бы ласково убрать выбившиеся пряди за уши, но не мог и этого. Он через силу улыбнулся.

– Шла бы ты поспать.

Звенигласка