Змеелов - Даха Тараторина

Она отчего-то потупилась и буркнула:

– Таков уж Гадючий яр… Да не зевай: не ровен час, укусит.

Так оно всегда и бывало: едва залюбуешься, забудешь следить за каждым шагом и словом, сразу провалишься и точно тебя и не было. На болоте ли, в любви ли.

– Знаю, – кивнул колдун.

Ирга поёжилась – сырой холод быстро забирался под одежду. Это колдуну всё едино: что в лесу, что на болоте, что у горячей печи его одинаково мучало ледяными поцелуями Безлюдье.

– Ты от меня будто бы с утра бегаешь, – заметила девка.

– Людей опросить надобно. Кто с покойником говорил, кто слухи какие знает, кто за соседом неладное заметил.

– Угу, так они тебе и скажут. Ты чужак.

Колдун умолк. Ирга была права, и за день он и сам то понял. Это на большой земле имя одинокого колдуна открывает все двери и развязывает языки. Гадючий яр и тут повёл себя особо: узнав, что чужак обидел старосту, речей с ним вести никто не пожелал, а склочная бабка, живущая недалеко от колдовкиного брата, ещё и кочергой пригрозила огреть. Оно Змеелов, конечно, мог бы намагичить – припугнуть а то и вовсе усыпить старуху. Но кочерга оказалась тяжела и быстра…

– А я уж решила, – Ирга вдруг хихикнула, как девчонка, – что ты меня сторонишься.

– С чего бы?

– Ну… – Она замялась. – Ты поцеловал меня утром.

Колдун порадовался, что темень скрыла истинное выражение его лица. Он резко повернулся и прижал девку к закрытой двери. Руки сами собою легли ей на бёдра. И – вот диво! – Ирга не вскрикнула и не дёрнулась от испуга. Только рот разинула от удивления. И так захотелось прильнуть к этому рту, что мочи нет! Змеелов приблизился к ней, дождался, пока румянец зальёт девичьи щёки, и нахально самодовольно выдохнул:

– А ты мне ответила.

Вот когда она вспыхнула подобно пуку сухой травы в костре! Зашипела, оттолкнула, ногой топнула! А так и стоило бы сразу. Ибо незачем ждать ласки от того, чей удел – нести смерть.

– Вот ещё! Я… просто брата позлить!

– А я тебе в том помог.

– Ну и спасибо! – выкрикнула она так, словно проклинала колдуна.

– Ну и пожалуйста! – рявкнул он.

Колдовка набрала воздуху в грудь, готовая ответить на очередную колкость, но махнула рукой и спустилась с крыльца. Хотела вырвать росток рыбьего глаза – траву сорную и вредную, но до того красиво цветущую, что хозяйки вечно жалели её и оставляли хоть пару-тройку бутонов, чтобы на будущий год вновь браниться на вездесущий вьюн. Ирга коснулась ажурных лепестков и сказала будто бы цветку:

– Мы с ним в детстве не разлей вода были. Думы друг друга знали. Один поранится – у другого болит. А когда мальчишки меня задирали, Василёк один супротив них ходил. Я потом бадягой ему синяки лечила, а он врал, упал, мол.

Змеелов мог бы сказать, что так оно всегда и бывает. Что сначала веришь и душу раскрываешь перед любимыми, а после в эту самую душу тычут раскалённым углем, выжигая всё дотла. Мог бы. Но смолчал. Вместо того он сел на ступеньки, с наслаждением вытягивая хромую ногу.

– Болит?

Он передёрнул плечами. Болит, конечно. Но что поделать?

– А колдовством залечить?

– Огнём пожар останавливать? – скривился колдун. – Затея не из лучших.

– Когда весной пожар был, Первак велел траву у деревни выжечь, – вспомнила Ирга. – По палёному огонь не шёл.

– С колдовством не так.

– А как? Ты обещал научить меня магичить, так учи. Вдруг я тебе ногу вылечу и… – Ирга умолкла.

– И? Договаривай уж. – Змеелов зло плюнул в траву. – А можешь и не говорить. Без того знаю, что ты себя уже деревенской знахаркой мнишь. Дескать, всем раны залечу, кому душевные, кому телесные? И все тогда тебя полюбят и уважать станут, да? И эту, – он мотнул головой в сторону дома, – тоже небось излечить чаешь?

Ирга стояла на коленях в мокрой траве, кулаки её, плотно стиснутые, были прижаты к коленям.

– А если и так? – процедила она. – Если ты такого колдовства не знаешь, не значит, что его нет. Я слыхала про колдовок, и они…

– Они платили за колдунства. Не здоровьем, так ещё чем, – перебил Змеелов. – Нет в Безлюдье светлой силы.

– Но я видела!.. Оно не такое!

– Ты видела лишь то, что Безлюдье показало тебе. Оно лжёт получше людей. Оно несёт лишь смерть. Не веришь?

Он наклонился, вытягивая руку. Вокруг пальцев заплясали зелёные огоньки, закружились хороводом, вспорхнули и опустились на ажурные листья рыбьего глаза. Там, где колдовские искры касались их, листья чернели и сворачивались. Один удар сердца, другой – и от тонкого стебля с тяжёлым, готовым вот-вот раскрыться бутоном, не осталось и следа.

– Нет, хватит!

Ирга запоздало погнала искры прочь, но те, изничтожив цветов, потухли сами.

– Ты нарочно так колдовал!

– Думай что хочешь, – поджал тонкие губы колдун. – Я лишь показал тебе, что есть Безлюдье на самом деле.

– Ты просто так его видишь! Если только на дурное смотреть… – Ирга осеклась. – Я буду колдовать иначе, – закончила она. – Ты, главное, меня учи.

Он вздохнул и нехотя поднялся. Опустился на корточки перед девкой, накрыл своими ладонями её.

– Безлюдье есть всюду. Прячется под землёю, как червь. Но где-то совсем рядом с поверхностью, как на вашем погосте, а где-то на глубине. Нужно уметь звать его. Пробуй.

Колдовка накрыла руками комочек гнили, ещё недавно бывший цветком. Надулась от натуги, того и гляди лопнет!

– Я зову! Оно не отзывается.

На её пальцах не собиралось даже самой маленькой искорки. Не умей Змеелов чуять Безлюдье за версту, усомнился бы, что когда-то оно вообще дохнуло на рыжуху.

– Запах воды тоже чуешь не сразу, если вырос на острове. Но, распробовав, уже не спутаешь с другим. Безлюдье там, внизу. Оно само тянется к тебе, нужно лишь нащупать связующую вас нить.

Капли росы дрожали на медных косах, и в каждой сиял осмелевший месяц. Движения её, плавные и медленные, завораживали подобно танцу. Она опустила ресницы и облизала губы. Нарочно медленно, будто бы призывно. Колдуну подумалось, что ни утром, ни прошлой ночью целовать её было вовсе необязательно. Не для того он делал это, чтобы насолить местному герою, и не для того, чтобы распробовать, пила ли девка ту же настойку, которой разило от покойника. Оба раза он сделал это по единственной достойной мужчины причине – потому что захотелось. Потому что упрямая девка была