Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Ту шкатулку я тогда поставил обратно на полку. Забирать её не стал: слишком мало понимал, как она работает, а ломать часть неизвестного механизма прежде, чем найду остальные, считал глупостью.

Михаил уставился на меня.

— Тот подарок?

— Похоже на то. Только этот больше. Значит, они связаны.

Я ещё раз оглядел ящик, серую жилу под ним и мысленно поставил рядом шкатулку из спальни. Две части одной системы. Оставалось понять, какая за что отвечала.

— Слушай его. Только слушай, не тянись. Что чувствуешь?

Он закрыл глаза и посидел так с полминуты.

— Оно пустое, — проговорил он. — Как ведро, из которого всё вылили. Но не сломанное, Всеволод. Оно готово работать дальше. Ждёт.

— А жила?

— Жила живая. Идёт вниз, потом вбок. И уходит далеко, я конца не чую, — он открыл глаза. — Всеволод, я это уже чувствовал. Тогда, когда лесом был. Помнишь, я тебе говорил, что по воде с запада к нам что-то идёт? Вот это оно же. Тот же вкус.

Я сидел на корточках над ящиком и думал, что за последние три недели впервые понимаю, с чем имею дело.

— Значит, слушай, как всё устроено. В деревне под Владимиром они посадили «грядку»: ящик дал начало твари, а та полвека держала на себе людей и доила их понемногу. Здесь схема другая. Шкатулка в твоей комнате цеплялась к предшественнику. Этот ящик принимал то, что она вытянула. А жила уносила дальше.

— За один раз?

— Похоже на то. Он лёг спать и не проснулся. Шкатулка взяла его, этот узел принял, а дальше всё ушло по жиле.

Гвоздев кашлянул откуда-то сверху, из темноты.

— Барон, дозвольте вопрос не по чину.

— Дозволяю.

— Я три года при этом мальчике сидел, — маг говорил медленно, подбирая слова. — Гонял ему кровь, грел, поворачивал. И всё это время думал, что виноват в чём-то, потому что не умею вернуть. Вы сейчас мне показали, что вернуть его не мог никто.

— Не мог, Осип Тарасович. И не вы один. Тут надо было не лечить, а копать, а этого никому в голову не пришло.

— Вот как, — Гвоздев помолчал. — А теперь скажите мне другое. Княгиня наша лежит в двадцати шагах от этой ямы. Если эта пакость и её достала, я с ней тоже рядом три года просидел и ничего не почуял. Это как понимать?

— Так и понимать, что вы лекарь, а не землекоп. Вы смотрели в человека, а лежало оно в земле.

— Слабое утешение, барон.

— Других не держим, — сказал я. — А засыпать это, Осип Тарасович, и можно, и нельзя одновременно.

Соблазн был велик, и я его взвесил честно.

Выдрать ящик из земли, разорвать жилу и сжечь всё это в яме тем же способом, каким я жёг мох с чужим приказом и тварь на дне выпитого пруда. Полчаса работы, и над храмом станет чисто.

И через полчаса после этого на дальнем конце жилы кто-то заметит, что труба лопнула.

В прошлой жизни я уже видел такие схемы. Однажды на заводе мы полгода не трогали воровской канал, хотя могли закрыть его в первый же день. Зато потом взяли не кладовщика, а двух директоров.

Здесь было то же самое. Только вместо сырья — люди.

— Не будем рвать, — сказал я. — Будем глушить.

— Это как? — не понял Михаил.

— Так, чтобы на том конце всё выглядело исправным. Труба стоит, но пустая, качать из этого дома больше нечего. Они и так знают, что здесь пусто: сами забрали. Значит, пусть оно и дальше показывает им пустоту, а мы под ней поставим заглушку.

— А если они попробуют качнуть ещё раз?

— Вот тогда и узнаем, насколько я хорош.

Работали мы аккуратно почти час.

Ящик я не тронул вовсе: работал с землёй вокруг него по-хозяйски, тем способом, каким в теплице выводят корень в обход камня. Живого в мёрзлом суглинке было немного, но кое-что нашлось: старые корни липы, спящие, но тёплые. Их я и повёл, медленно, виток за витком, обжимая серую жилу в четырёх пядях ниже ящика.

Корни не сдавливали её и не рвали, они просто ложились вокруг живым войлоком.

— Миша. Теперь ты, — велел я. — Держи корни на месте, они твои, и после моего отъезда слушаться будут только тебя. Раз в неделю проверяй, что войлок цел.

— А что он делает-то?

— Он глушит всё, что идёт по жиле, — сказал я. — Через него не пройдёт ни капли живого ни туда, ни обратно. С той стороны жила будет казаться целой и пустой, как была. А если по ней что-нибудь пустят, оно упрётся в корни и не дойдёт до дома.

— А если они пустят с силой?

— Тогда войлок сгорит, и ты это почувствуешь в тот же час. И сразу звонишь мне, а не геройствуешь. Понял?

— Понял, — он остановился. — Всеволод. А направление? Ты говорил, надо снять направление.

Мы сняли его последним делом, перед тем как сводить землю.

Михаил лёг на снег, прижался к жиле ухом и долго молчал, а я стоял над ним и держал фонарь. Потом он поднял руку и показал в сторону.

Рука его указывала не на запад, откуда я ждал беды, а на север.

— Ты уверен?

— Уверен, — Михаил сел и вытер лицо. — Туда. И она там не кончается, Всеволод. А во что-то входит.

На севере кончаются лесные наделы, начинаются губернии побогаче, а за ними лежит город, из которого много лет подряд приезжают вежливые господа по делам лесного департамента.

* * *

Утром я дождался, пока князь позавтракает, и пришёл к нему в кабинет с отчётом.

Он выслушал всё до последней подробности и ни разу не перебил. Потом долго молчал, глядя в окно на белый холм с храмом.

— Значит, он девять дней ел за моим столом, — сказал Радомирский. — И на десятый уехал, оставив в моей земле это.

— Да.

— А я ему руку жал.

— Вы ему ещё и благодарны были, — сказал я. — Ваше сиятельство, не грызите себя: это пустая трата нервов. Вы не могли знать. Такие люди затем и делаются приятными.

Радомирский отвернулся наконец от окна и посмотрел на меня.