Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Я понимал это даже слишком хорошо.

— Это значит, что подписывали не в губернии, — сказал я.

— Именно. Барон, такие бумаги идут через департамент герольдии и ложатся на стол в столице. Их подписывают раз в несколько лет и по большим случаям. Пресечение древнего рода, заслуги перед отечеством, война. А тут человека выпускают из сумасшедшего дома, и через месяц он — граф.

За окном белел холм с храмом, под которым остывала заглушенная нами жила, и разрозненные цифры в голове наконец начали сходиться.

Механизм, способный забрать человека без единой раны, я этой ночью раскапывал собственными руками. Чистые бумаги, к которым не придраться, я разглядывал в конторе Астахова в начале зимы. И вот теперь оба приёма сошлись в одном деле, за одиннадцать дней и с одной фамилией на всех документах.

Один раз такое бывает странностью, а два раза подряд — это уже почерк.

— Аркадий Аристархович, Шатунов не наследник.

— А кто же он?

— Он оплаченный, — сказал я. — Ему заплатили за работу, но не деньгами, а титулом. Готов поклясться, что это он убил Озёрова. А титул выкупили у его собственного сюзерена. Озёров и был ценой. И одновременно — целью.

В трубке стало тихо секунд на пять.

— Барон, — проговорил Астахов очень ровно. — Я в таких делах не участвую и вам не советую. Юридически перед нами безупречное завещание и высочайшая воля.

— Юридически, — согласился я. — Расскажите мне про обделённых. Вдова и сын, вы сказали. Сколько сыну?

— Двадцать два, — Астахов зашуршал бумагами. — Аркадий Николаевич. Учился в столице, в отца не пошёл ни лицом, ни характером, в делах губернии не участвовал никогда. Мать его слегла в день оглашения завещания и с тех пор не встаёт. Из имения их уже попросили, барон. Вежливо и с бумагой.

— Быстро работают.

— Очень быстро. И вот что я вам скажу как ваш юрист, а не как приятель, — голос в трубке стал суше. — Не лезьте. Полгода назад вы воевали с бароном, и это была драка на равных. Сегодня перед вами граф, у которого за спиной подпись из столицы. Он вас не вызовет на дуэль, барон. Он вас разорит по закону, и я ему в этом не помешаю, потому что закон будет на его стороне.

— Аркадий Аристархович, вы помните, за что я вам плачу?

— За то, чтобы я говорил вам неприятное первым. Вот я и сказал.

— Сказали, и я услышал. А теперь работаем по-юридически. Первое: поднимите мне всё по этому завещанию — кто составлял, кто свидетельствовал, у какого нотариуса легло. Второе: следите за обделёнными наследниками и за тем, что они намерены делать. Третье, и это особенно важно: опись имущества покойного графа. Мне нужно знать, не проходил ли по ней серебряный медальон с крышкой, старой работы, купленный банком на торгах лет пятнадцать назад.

— Медальон, — повторил Астахов. — Барон, у графа Озёрова три имения, и в описи будет тысяча предметов.

— Значит, тысяча. Ищите, Аркадий Аристархович. Это важнее завещания.

Я положил трубку и постоял у аппарата.

Медальон матери Елизаветы Павловны, серебряный, с пустой крышкой. Ушёл в банк последним, распродан по частям неизвестно кому. Павел Демьянович много лет служил личным лекарем у Озёрова, и место это граф посулил ему ещё до всех долгов.

Если эта вещь легла в графскую опись, то сегодня она принадлежит человеку, который убил моего отца.

— Плохие вести? — спросил князь за спиной.

— Рабочие, — сказал я. — Ваше сиятельство, велите закладывать. Я выезжаю до рассвета.

* * *

Прощались мы во дворе, и было ещё темно.

Михаил вышел в одном сюртуке без шапки и мороза, кажется, не замечал вовсе. За четыре дня он поправился до неузнаваемости: стоял прямо, ноги держали, и голос уже почти не хрипел.

Проклятье, смешно до жути… Но на белку он больше не походил!

— Значит, войлок раз в неделю, — повторил он. — И если горит, звоню сразу.

— Сразу. Не через час, не когда соберёшься. Сразу.

— Понял, — он помялся. — Сева. А ты зимой ещё приедешь?

— Зимой у меня свой лес будет помирать, — сказал я. — До солнцеворота две недели, а Исток голодный. Так что приеду весной, если оба доживём.

— Доживём, — Михаил вдруг неловко обнял меня чужими сильными руками и тут же отступил. — Ты это… В общем, спасибо. И деду передай, что я справляюсь.

— Передам непременно. И слушай последнее, — я взял его за плечо. — Ты теперь не барон Дубровский, а княжич Радомирский, и это твоя защита. Никому и никогда не рассказывай, кем был раньше. Ни другу, ни женщине, ни жрецу. Первый же человек, который об этом узнает, получит над тобой такую власть, какой у него быть не должно.

— Я понял, Сева.

— Не понял. Ты человек лёгкий, тебе захочется перед кем-нибудь похвастать. Так вот, запомни: в тот день, когда похвастаешь, ты убьёшь и себя, и меня, и деда. Хотя… Деда ещё раз убить будет трудно!

Тут уж мы рассмеялись. Но после Михаил замер, глядя себе под ноги, потом уверенно кивнул.

Я сел в возок, Грач тронул, и белый холм с храмом остался позади.

Несколько дней дороги я просидел над своей записной книжкой.

Столбец выходил всё длиннее. Юлиан Казимирович Ржевуцкий из лесного департамента, октябрь четырёхлетней давности, ящик под липой и жила, уходящая на север. Одно и то же клеймо в круге на трёх находках.

Деревня на корне под Владимиром, пятьдесят лет, шестнадцать человек на якорях и старуха, привязанная ко мне.

Красные искры в реке и у сердца торговца Николы. Здоровый граф Озёров, умерший во сне без всякой причины.

Графский титул, подписанный где-то в столице.

И Шатунов, который убил моего отца и которому теперь принадлежит половина губернии.

А поверх всего этого лежало моё собственное, домашнее, и оно горело ярче: две недели до пика зимы и Исток, который на этом пике начнёт пожирать мой лес.

Да уж… Дел много.

Ещё бы все эти дела связать воедино! И что-то мне подсказывает, что связь между ними есть. Просто я пока что её не нашёл.

* * *

В баронство мы въехали на девятый день к вечеру, и я увидел зелёное свечение