Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Я подошёл к ближнему дому, и дверь отворилась сама, прежде чем коснулся ручки.

— Хочешь сказать, у тебя теперь и дом в питомцах? — повернулся я к друидке.

— Конечно, — она даже шага не сбавила. — Всё это время я оттачивала мастерство. Рада, что ты наконец заметил.

Улыбка у неё вышла хитрая — и вполне заслуженная.

Я задержался на пороге и положил ладонь на косяк. Чутьё говорило мне то, во что глаза не сразу поверили: дом был живым, выращенным тем же способом, каким я поднимал своё поместье, только меньше и куда аккуратнее. В косяке под ладонью шло медленное движение соков, а стропила над головой продолжали расти, пока держали крышу.

Ярина по-настоящему сильна, и раньше я даже не представлял насколько. За месяцы здесь она отточила мастерство куда сильнее, чем я успел заметить.

В доме мимо моих ног проскользнула знакомая артефактная крыса. Она взбежала по юбке и перебралась Ярине на плечо, обвив хвостом ворот.

— Через неделю у неё снова кончится заряд, — сказала друидка, не глядя на меня. — Садится быстрее, чем раньше.

— Понял намёк. Привезу.

Ярина сбросила шубу на лавку у входа, оставшись в одном платье из листьев. Листья, обвивавшие её ноги вместо сапог, распались в тот же миг и исчезли с пола без следа, будто их сдуло ветром. Новых она надевать не стала, в доме было тепло. Осталась босиком.

— Нам сюда, — она открыла следующую дверь.

За дверью оказалась большая мастерская. Ни печи, ни угла для жилья: верстаки, стеллажи с ящиками, инструменты по стенам в два ряда. На полке у двери стояли склянки с толчёным камнем, рядом лежали мотки проволоки; всё было разложено по местам, подписанное мелким почерком.

Жили они, стало быть, в соседних домах, а этот отдали под работу целиком.

За дальним верстаком, под самым окном, сидел пожилой мужчина.

В правый глаз у него был вставлен монокуляр на ремешке, и через него он рассматривал какую-то мелкую деталь, поворачивая её к свету пинцетом. Работой он был захвачен настолько, что нашего прихода не заметил, хотя дверь мы не притворяли.

Я постоял и понаблюдал за ним подольше. Такие вещи о человеке говорят больше всяких рекомендаций.

— Кондратий Фомич, — позвала Ярина. — Я привела барона.

Старик поднял голову, и монокуляр выскользнул и повис на ремешке.

Тут я и заметил, что открывается у него только один глаз. Левый оставался прикрытым, и веко над ним было гладким и запавшим, а лежало оно так давно, что мышца под ним успела привыкнуть.

— Всеволод Сергеевич! — он поднялся и вытер руки о фартук. — Уж не думал, что почтите нас присутствием.

— Прошу простить, что не смог встретить лично, — я подошёл и пожал ему руку, сухую и твёрдую, с мозолями на подушечках. — Были неотложные дела.

— Не переживайте, барон, — Кондратий Фомич махнул рукой. — Ваша протеже, — кивок в сторону Ярины, — оказала нам лучший приём из возможных. Впервые за мою жизнь нас принимают не в лучших комнатах, а в мастерской. Мастер большего и желать не смеет, доложу я вам.

— Неужто нигде так не селили?

— Нигде. Везде норовят подсунуть перину да занавески, а руки потом в этих занавесках ищи. Некоторые даже не в курсе что мастеру особое место надо. За едой, правда, приходится возвращаться к поместью, ну да мои помощники приноровились, вот и сейчас ушли за завтраком. Знал бы, что вы придёте, велел бы и на вас взять.

Этот человек понравился мне сразу. За месяцы в этом мире я насмотрелся на мастеров всякого рода, от печников до магов-целителей, и научился делить их надвое. Одни делают работу и ждут, когда она кончится. У других глаза горят, когда о работе заходит речь. Кондратий Фомич был из вторых. Даже монокуляр он уронил с сожалением.

На соседнем стуле у верстака лежала тряпичная кукла.

Я подошёл и взял её в руки.

Кукла была та самая, вся в пятнах от подвала, с косым швом на боку и с пуговицей вместо левого глаза. В руках у меня лежало всё, что осталось от Вельского, лекаря, который тридцать лет назад искал бессмертие.

Никаких признаков жизни кукла в моих руках не подавала. Она молчала с того дня, как наши души разделились, и сейчас в ней не было ни тепла, ни единого знака, что внутри кто-то есть.

— Любопытная вещица, — сказал за моим плечом Кондратий Фомич, и голос у него переменился. — Я давно её заприметил.

— Что вы в ней видите?

— Не вижу, — поправил он. — В том и штука, что не вижу ровным счётом ничего. Тряпка и тряпка, мастер шил второпях. Я её третий день рядом держу и всё поглядываю.

— И?

— И чувствую, — он потёр подбородок. — Есть в ней что-то. Как в комнате, где только что говорили, а ты вошёл, и все замолчали. Воздух другой.

Я кивнул.

— Граф Бойков мне сказал, — продолжал старик, — что от этой работы будет зависеть чуть ли не судьба всей губернии. Я его сиятельство двадцать лет знаю, и таких слов от него не слыхал ни разу. Оттого и поехал, бросив два заказа.

Я сел на край верстака, не выпуская куклу, и спросил прямо:

— Вы ведь уже поняли?

Кондратий Фомич поднял на меня свой единственный глаз и долго смотрел на меня.

— Конечно, — сказал он наконец. — Знания скрываются разве что в душе, Всеволод Сергеевич. Тело, которое вы у меня заказали, не для зверя и не для слуги. Такое делают под того, кому есть что сказать. Остальное меня не касается, и спрашивать я не стану, потому что за лишние вопросы в нашем ремесле платят глазом.

Он тронул пальцем запавшее веко, и на этом тема была закрыта.

— Пойдёмте, покажу, — добавил он. — Работа почти сделана.

За соседней дверью продолжалась мастерская, и там было просторнее и холоднее.

Посреди помещения на низком помосте стояла фигура деревянного человека.

Я обошёл её кругом дважды. Работа была анатомически точной, и это пугало. Передо мной стоял сухой сутуловатый старик обычного роста, с длинными кистями и узловатыми пальцами, какие достаются людям от долгой работы руками. Каждый ноготь ему