Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

вырезали отдельно, со своей лункой. Лицо ему сделали породистое и усталое, со впалыми щеками под высоким лбом, и морщины на этом лбу шли слоями самого дерева, без всякой резьбы поверх. Даже шея у него была стариковская, с натянутыми жилами.

— Не знаю, как он выглядел при жизни, — сказал Кондратий Фомич, — но, судя по слухам, примерно так.

Слухов о Вельском в губернии ходило немного. Мастер, стало быть, собрал из них лицо, и оно вышло куда благороднее, чем заслуживала репутация.

— Рассказывайте, — попросил я.

Старик заговорил, снова оживившись.

Суставы сделаны на двойных шарнирах из мореного дуба, и в каждом лежит серебряная нить, по которой пойдёт сила. Кисть собрана из двадцати семи частей, и каждый палец гнётся в трёх местах, по-человечески. Позвоночник набран из шестидесяти четырёх колец, нанизанных на живой стержень, и стержень этот Ярина вырастила сама из сердцевины той самой липы.

— Питаться оно будет энергией леса, — сказал Кондратий Фомич. — Напрямую, без накопителей и без камней, которые садятся раз в неделю. Вот тут ваша протеже и постаралась так, что я, признаться, крякнул. Я сорок лет делаю артефакты на кристаллах и считал, что иначе нельзя. А она взяла и пустила корень.

— Корень?

— Идёмте, покажу снизу.

Он присел на корточки у помоста, и я опустился рядом. Из-под пяток деревянного человека в пол уходили два тонких светлых корешка сквозь доски, в землю под мастерской.

— Пока стоит здесь, он кормится от вашего леса, — объяснил мастер. — Отойдёт на версту — корни отсохнут и отрастут новые, как только встанет. Я такого не видел и, скажу честно, не поверил бы, если бы мне это описали в письме.

— А сколько он проживёт? — спросил я, потому что вопрос этот был для меня главным.

— Липа без ухода стоит лет восемьдесят, — ответил мастер. — А с уходом и с вашей протеже я вам её и на двести обещаю. Сочленения будут изнашиваться, их придётся менять раз в десять лет, но это сделать сможет всякий, у кого руки на месте. Чертежи оставлю.

Забавно. Вельский искал бессмертия и получит в итоге тело из липы, которое проживёт дольше него самого.

Я поднялся и оглядел фигуру ещё раз. Работа была сделана отлично, и именно поэтому я ждал подвоха. Мастер с горящими глазами обычно сам тащит хозяина смотреть на итог. Но здесь речь о конце работы не шла.

— Кондратий Фомич. Что не так?

Старик вздохнул, и весь прежний азарт с него сошёл разом.

— Речевой аппарат, барон. Один-единственный узел, и на нём всё встало.

Он отошёл к верстаку у стены, развернул чертёж и придавил его углы двумя брусками.

Чертёж выглядел солидно, и понимал я в нём мало. Разрезы в трёх проекциях, подписи бисерным почерком и цифры, которые ничего мне не говорили. В центре листа была вычерчена деталь размером с грецкий орех, свёрнутая спиралью, и от неё шли выноски с пометками.

— Голос у живого человека идёт из складок, которые дрожат, — сказал мастер, водя пальцем по чертежу. — В дереве такого не сделать, оно звук гасит. В серебре не сделать, оно поёт, но всего одну ноту. Нужна вот эта спираль из определённого сплава, иначе будет либо звенеть, либо молчать.

— Чего именно не хватает?

— Металла, — сказал Кондратий Фомич просто. — Звонник. Слышали?

— Не слышал.

— И не мудрено. В России его практически нет, барон. Находят его в двух местах на свете, и оба далеко: в Индии и где-то за океаном, у испанцев. Возят через Петербург, и цена там такая, что за золотник просят как за корову. А главное, продают его не всякому: у покупателя спрашивают, для чего берёт, и ответ записывают в книгу.

— Отсюда и выходит, — проговорил я, — что артефакты в империи не говорят.

— Именно отсюда, — он кивнул с мрачным удовольствием человека, который объясняет это не в первый раз. — Двигаться могут, светить могут, стучать и звенеть могут. А голоса нет и не будет. Я за свою жизнь держал его в руках дважды, и оба раза для чужих работ.

Я стоял над чертежом и молчал, потому что вспоминал.

В десяти верстах от Саратова по пензенской дороге в лощине за перелеском стоял дом, где я когда-то покупал крысу. Хозяин того дома, изгнанный из рода и никем не признанный, мастерил такие диковинки, каких я не видел больше ни у кого в губернии. Чего только стоила ухающая сова при входе.

Если в империи кто-то и знал, как заставить дерево с медью говорить, то, скорее всего, он.

Вслух я об этом не сказал ни слова. Сперва догадку следовало проверить.

— Позволите, я заберу чертёж?

Кондратий Фомич посмотрел на меня, и в единственном его глазу мелькнуло понимание, которого я не просил.

— Заберите, — сказал он. — Только, барон, если надумаете покупать звонник через третьи руки, помните про книгу. В ней записывают не только того, кто купил.

— Я и не собираюсь покупать.

— Тем лучше, — он свернул чертёж в трубку и перевязал бечёвкой. — В ближайшие дни постараюсь придумать обходной путь, хотя пока таковых тут не вижу.

— Придумывать не придётся. Дайте мне три дня, и я решу вопрос.

* * *

Дорога от Саратова заняла два часа, и последнюю версту Грач вёл сани шагом: лощина за перелеском лежала в глубоком снегу, и колея туда была одна, старая. Забор из серых, потемневших от дождей досок, а за калиткой — двор, что был завален механизмами ровно в том же количестве, что и в прошлый мой приезд. Разница была только в том, что теперь их присыпало снегом. Двухэтажный дом за ними стоял с одним освещённым окном на первом этаже.

Каркас механического пса без задних лап стоял у поленницы, вытянув морду. Две механические крысы, родные сёстры той, что жила теперь на плече у Ярины, замерли на перевёрнутом ящике.

На столбе у калитки сидела та самая медная сова со стеклянными глазами. Она повернула ко мне голову с коротким щелчком, и я приготовился к уханью.

— Добро пожаловать, — пропела она металлическим голосом.

Я остановился и посмотрел на неё внимательнее. Летом птица только ухала, и Ярина от неё тогда шарахнулась. За полгода сова научилась говорить, и голос её шёл откуда-то из груди без всякого