Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Провозились они часа четыре, и за это время ни один из них не присел.

Я отходил от них только один раз — когда к избе подошли Ярослав и Тишь.

Бывший Полоз предстал передо мной в плаще из осенней листвы, рыжей и бурой, и листья эти держались на нём не хуже, чем на Ярине.

— Ярина постаралась? — спросил я.

— Её подарок, хозяин, — ответил он, и в голосе его прошло знакомое шипение.

Я наклонился к Тишь, и она подняла ко мне клиновидную голову. За те недели, что я толком её не видел, она выросла вдвое: чешуя потемнела, медный отлив на ней стал гуще, а золотые полосы по бокам пульсировали медленно и ровно.

— Линька уже была?

— Была, хозяин. Старую кожу я схоронил под дубом, она сама велела, — Ярослав положил ладонь ей на голову. — Скоро вторая на носу. Зимой она больше спит, хозяин. Медлительная стала. Точнее, была. До одного случая.

— Рассказывай, — велел я, выпрямляясь.

— Духи видели тёмную фигуру. У самой границы с аномалией. По ту сторону, — он говорил медленно, подбирая человеческие слова. — Стояла и смотрела на эти земли. Присматривалась. Хотела пройти, и духи её прогнали.

— Что за фигура?

— Тенелист.

Он ещё не договорил, когда дверь избы за моей спиной распахнулась.

— Дубровский! — Ярина стояла на пороге. — Готово.

— Иду, — кивнул я ей, и она ушла обратно в дом.

Я повернулся к Ярославу, и Тишь у его ног коротко зашипела, опередив мои слова.

— Проверю сам в ближайшие дни. Пока усильте ту границу духами. Передай Моху, что я вернулся.

— Передам, хозяин.

— И ещё. С той стороны он смотрел, говоришь. А с этой?

— С этой не был, — Ярослав качнул головой. — Духи держат границу. А Круг в голову ему лезть не даёт. Тишь его слышала и не спала всю ночь.

Оба ушли бесшумно, и снег под ними не скрипнул.

В мастерской деревянный старик стоял на прежнем месте, и если не смотреть на материал, то это был почти человек.

— Как нам только проверить, говорит он или нет? — спросила Ярина.

— А для этого нужно запустить ту систему, которую и хотели, — Кондратий Фомич покосился на Листратова.

— Я, кажется, понял вашу схему, Борис Владимирович. Запись. У вас под аппаратом кристалл, и на кристалле записан голос. Уханье совы вы записали, а механизм его воспроизводит. Так? — добавил я.

Листратов неохотно кивнул, и по лицу его было видно, чего ему это стоило.

— Только тут кристалла нет, так ведь? — спросил он.

— Нет, — подтвердил я. — Носитель у нас будет не в кристалле и не в записи. Мастера, благодарю за работу. Для следующего этапа я попрошу вас выйти. Всех.

Они переглянулись, и по лицам обоих было видно, что уходить им не хочется.

— То, что будет происходить дальше — одна из тайн моего рода, — сказал я. — Если вы это увидите, это станет опасно для вас обоих. Я вас предупредил.

Намёк подействовал. Первым к двери направился Кондратий Фомич, за ним Листратов и помощники. Ярина вышла последней и в дверях обернулась.

— Дубровский. Если оно пойдёт не так, зови. Я буду на крыльце.

— Позову.

Дверь за ней затворилась, и в мастерской стало тихо, только корни под помостом шуршали о доски.

Я остался с деревянным стариком один и позвал Валерьяна. Дед проявился у помоста, оглядел фигуру снизу доверху и присвистнул.

— Ух ты ж, как живой! Думаю, ему понравится, внучок.

— Сперва надо его туда вернуть.

— А это делается очень просто, — Валерьян встал рядом со мной. — Слушай.

Объяснял он коротко, даже без своих обычных присказок. Из куклы душу вынимают за узел, тем же приёмом, каким я вынимал Пушка из белки. Только этот узел вязал изгоняющий, и вязал по-своему, поэтому искать его следовало в том месте, где в куклу вошёл синий огонь. Сердца у тряпки нет, искать там нечего. А в тело класть туда, где у живого человека лежит источник, потому что у Вельского источник был большой.

Я взял куклу со стула и подержал на ладони.

Она молчала все эти недели и сейчас тоже. Я нашёл узел в матерчатой груди, там, где ткань была темнее от подвальной сырости, и потянул за него.

Узел пошёл легко, куда легче того, что я развязывал в белке.

В ладонях у меня оказалось нечто тяжёлое и холодное, куда холоднее того, что я держал в купели над телом княжича. Оно не вырывалось и не тянуло меня никуда. Оно лежало и ждало, и ждать умело куда лучше меня.

Я поднёс это к деревянной груди и уложил туда, где под дубом лежала серебряная нить. Узел я завязал по слову деда и отступил на шаг.

Прошла минута, и за ней потянулась вторая, такая же пустая.

Фигура стояла на помосте, и ничего в ней не менялось. Корни из-под пяток уходили в землю, серебро в суставах не светилось, и деревянные веки оставались закрытыми.

— Дед?

— Жди, — сказал Валерьян, но голос у него был не такой уверенный, как минуту назад.

Я ждал, и третья минута тянулась дольше двух первых. На исходе её я шагнул к помосту и положил ладонь на деревянную грудь, чтобы проверить узел.

Рука статуи поднялась и перехватила меня за запястье.

Пальцы у неё были деревянные, и сжали они так, что кость едва не хрустнула. Я дёрнулся, и хватка не ослабла ни на волос. Веки над лицом старика поднялись, и из-под них на меня смотрели глаза, в которых не было ничего деревянного.

Медь в горле у него шевельнулась и скрипнула.

— Где Аглая? — спросил старик. — Что ты с ней сделал?

Глава 13

Деревянные пальцы сжали моё запястье, и по хватке я сразу понял, что меры в них нет. Кристаллы, раскрашенные под человеческие зрачки и вставленные вместо глаз, заметались по мастерской, прошли по верстаку и по окну и ни на чём не задержались.

— Успокойтесь, Игнатий Карлович, — произнёс я.

— Её здесь нет. Где? Где она⁈

Голос шёл из