Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Грач остался у саней, и по его посадке я понял, что от калитки он не отойдёт и в дом не пойдёт даже за чаем.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло машинным маслом и горячим железом. Борис Владимирович Листратов сидел за прилавком и что-то паял, и при моём появлении он не поднял взгляда.

Старый ожог занимал левую половину лица от виска до подбородка, стягивая кожу к уху, и половина эта не двигалась вовсе, так что всё выражение доставалось правой. Дворянин из петербургского рода, изгнанный семьёй и осевший тут отшельником. Говорил он всё так же без выражения, ровно и по одному слову с паузами.

— Давно я вас ждал, барон, — сказал он, не отрываясь от паяльника. — Наказывать пришли или сначала выслушаете?

— Выслушаю.

Я снял шубу, повесил её на гвоздь у двери и сел на табурет напротив прилавка.

Осенью я отправил сюда Архипа за десятком особых камней, и слуга вернулся с двумя. Остальные, сказали ему тогда, делать ещё неделю. А в придачу к двум камням ему сунули чёрный нож. Он в конце концов стал дверью, через которую в сердце моей земли вошли незваные гости.

Я тогда разобрался с ножом и с тем, кто его подсунул, но с человеком, через чьи руки он прошёл, разговора у меня не было. Сперва было не до того, затем стало поздно, а потом я уехал и вернулся только на девятый день.

— Говорите, Борис Владимирович, — сказал я.

Листратов отложил паяльник и наконец поднял голову.

— То не я был, барон, — сказал он. — Говорили вместо меня, а я ничего не мог сделать.

— Подробнее.

— Пришёл ваш Архип за камнями. Их у меня не было, я их сам заказываю: у одних беру, другим продаю, своё дело маленькое. Два всего было. Он, помню, долго возмущался, кричал, что барину нужно, что за такие деньги, и я ему всё это объяснял, а потом…

Он замолчал и потёр ладонью правую щёку.

— Провал, — сказал он. — Очнулся я у прилавка, стою, а помню только, как его лошадь со двора ускакала. И на прилавке пусто. Денег нет, камней нет, и что я ему дал, не помню.

— И вы, стало быть, поняли, что дело нечисто.

— В тот же вечер понял. Не дурак, знаете ли. И что беды теперь ждать– тоже понял.

— А отчего не написали? — спросил я прямо.

Вопрос этот сидел во мне с порога, и смягчать его я не собирался.

— Хотел, — он смотрел на меня не мигая. — Дважды садился за письмо. Оба раза сел, обмакнул перо, и оба раза снова провал. Не знаю, через какое время приходил в себя, но бумаги рядом уже не было. Ни листа, ни черновика, ни пера. После двух попыток перестал. Сидел и ждал, знал, что рано или поздно придёте сами.

В доме стало тихо, и в тишине этой со двора доносилось щёлканье совиной головы на ветру.

— Он не врёт, — шепнули мне на ухо.

Ярина материализовалась у меня за плечом, вместе с платьем из листьев и с крысой на плече.

У Кондратия Фомича она одолжила два артефакта: невидимости и ещё один, особенный.

Второй артефакт лежал сейчас у неё в ладони: деревянное перо длиной с палец, светлое, в тонких прожилках. Кондратий Фомич уверял, что оно ловит девять лжецов из десяти, работает раз в сутки и после каждой работы просит подзарядки, и цена ей соответствующая.

Перо в её ладони оставалось холодным и светлым, что и показала мне друидка.

Забавно, но, увидев её, Листратов даже не удивился. Он оглядел перо, потом крысу у неё на плече, и питомицу узнал: правая бровь у него дёрнулась.

— Зла я на вас не держу, и наказывать вас не за что, — сказал я. — Но скрывать не стану: тем, что вас использовали, мне учинили немало бед. Вы этого не делали, вас использовали как инструмент. Однако долг всё равно остался, и если сможете, попрошу отработать.

— Скажите чем, барон. Деньгами только не выйдет, у меня их нет.

Было видно: артефактор и сам чувствовал себя виноватым.

— Деньги мне не нужны.

— Тогда товаром. Накопители на год, зелёные, самые лучшие, какие достану. И крысу вашей барышне заряжу…

— Погодите с крысой.

Я положил перед ним свёрнутый чертёж, развязал бечёвку и раскатал по прилавку, придавив края двумя напильниками.

— Чтобы это создать, нужен определённый сплав.

Листратов склонился над чертежом и смотрел на него долго, дольше, чем требовалось, чтобы понять, о чём речь. Потом он всё-таки мотнул головой и отодвинул лист.

— Нет, барон. Такого у меня нет.

— Совсем?

— Звонник я в глаза не видел, а если бы видел, то и не купил бы: слишком дорого и мудрёно. Мне его и не продадут как изгнаннику.

— Тогда объясните мне другое, — сказал я. — Как же ваши артефакты говорят? Меня у вашей калитки сова встретила. Летом ухала, а нынче говорить научилась.

Листратов помолчал, и правая половина его лица стала совсем неподвижной.

— А там система другая, — ответил он.

— Какая?

— Это моя личная разработка, барон. И я ей ни с кем не делюсь.

Он аккуратно свернул чертёж и протянул его мне через прилавок. По тому, как он держал трубку в вытянутой руке, я понял всё, что нужно.

Листратов сидел передо мной с явным чувством вины, признавал свой долг и готов был отдать почти что угодно, лишь бы отплатить, будь то деньги или год накопителей даром. Всё, кроме одного — единственного, что осталось у него после изгнания из рода.

А нужно мне было от него именно это.

— Борис Владимирович, — сказал я. — Скажите мне ещё одно. А кто-нибудь ещё спрашивал у вас обо мне?

Он подумал несколько секунд.

— Спрашивали, — сказал он наконец. — Только я не помню кто. Помню, что стоял человек вот здесь, где вы сидите, и помню, что я ему отвечал. А лица нет. Как рукой стёрло.

Ярина за моим плечом молча показала мне перо, которое по-прежнему оставалось холодным. С тонким слоем инея.

Я взял чертёж и постучал трубкой по краю прилавка.

—