Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

Калитку он прошёл сам, и по ту сторону забора остановился, и стоял так, пока Ярина не взяла его за рукав и не повела к саням.

* * *

Путь до дома прошёл без происшествий, и на рассвете мы въехали в ворота поместья.

Всю дорогу Листратов молчал. Он сидел напротив меня, завернувшись в шубу до самых глаз, и молча смотрел на тянущийся за окном лес. По лицу его ничего нельзя было прочесть. За весь путь он сделал только одно: достал из-за пазухи мешочек и высыпал мне на ладонь горсть накопителей.

— Для крысы, — сказал он. — Вы просили. Старые, что у барышни дома остались, тоже заряжу, только пусть принесёт.

До самого поместья он не проронил больше ни звука.

Сани остановились у крыльца, и мы вышли. Листратов сошёл на снег, огляделся и вдохнул полной грудью, и лицо его переменилось.

— Хорошо тут у вас, — проговорил он. — Свежо. Словно жизнью веет.

— Ты даже не представляешь, насколько прав, — ответила Ярина.

Она сказала это без улыбки, и он посмотрел на неё внимательно, но переспрашивать не стал.

— Сперва завтракать, — велел я. — Потом делами займёмся.

Сам был голодный как волк после столь долгой поездки. Тем более снова с расписанием поездов до Саратова нам не повезло.

Степан накрыл в столовой с размахом: гречневая каша с маслом и яйца, а к ним свежий хлеб с вареньем трёх сортов. Листратов сел, придвинул тарелку и ел жадно, не поднимая головы. Домашней еды он не видел давно, это читалось по каждому движению ложки.

Питался он раньше тем, что вырастил в огороде, да тем, что забредало на его землю из перелеска, и извне ему припасов не возили.

Он доел, отодвинул тарелку и вытер рот.

— Вот теперь показывайте, что делать надо, — сказал он. — Теперь я готов к любому содействию. Как сытый и свободный человек.

Я чуть улыбнулся и поднялся из-за стола.

— Идёмте. Только сперва одно, Борис Владимирович. В доме гость, молодой человек, сын покойного графа Озёрова. Он не знает, кто вы и зачем здесь, и знать ему не нужно. Для него вы мастер по накопителям, приехали чинить лампы в санатории.

— Лампы так лампы, — Листратов пожал плечами. — Мне не привыкать быть тем, кем скажут.

К мастерской мы шли через зимний лес, и Листратов вертел головой на каждом шагу.

На поляне Ярины он остановился, глядя на деревянных фамильяров. Один сгребал снег с дорожки, второй тащил дрова к крыльцу, и оба не обратили на гостя никакого внимания.

— Твоя работа? — спросил он у Ярины.

— Моя. Только не спрашивай, как сделала. Не научу.

— Понимаю, — он кивнул. — Свои секреты иной раз дороже жизни.

— Именно поэтому вы сюда и приехали, Борис Владимирович, — заметил я. — Сделать, но не показать.

Он кивнул ещё раз, медленнее прежнего, и дальше шёл молча.

В мастерской Кондратий Фомич поднялся нам навстречу от верстака, и монокуляр привычно упал ему на грудь. Я представил их друг другу. Руки они пожали коротко, сразу оценивая друг друга.

— Борис Владимирович Листратов, артефактор из-под Саратова. Кондратий Фомич, мастер от графа Бойкова. Борис Владимирович умеет делать речевые аппараты без звонника.

Единственный глаз Кондратия Фомича загорелся тем самым огнём, который я видел у него над чертежом.

— Без звонника? — переспросил он. — У вас своя схема?

— Своя, — ответил Листратов. — И помогу я вам сделать такой артефакт лишь при нескольких условиях.

— Слушаю.

— Первое. Ни на одном чертеже этого не будет. Делаю как могу, и вопросов вы не задаёте.

— Хорошо. А второе?

— Клятву с вас попрошу. Что не станете применять самостоятельно.

Кондратий Фомич помолчал и потёр подбородок, и монокуляр на его груди качнулся.

— Резонно, — сказал он. — В таком случае и вы всё, что увидите здесь, применять в работе не станете. Клятва будет обоюдной.

— Обоюдной, — согласился Листратов.

На том они и сошлись, довольно быстро, без единого лишнего слова. Я ожидал куда более долгого торга.

Клятву давали тут же, стоя друг против друга. Слова были короткие и старые, и каждый повторил их за другим: своей кровью и своим ремеслом, не применять и не передавать. Кондратий Фомич говорил громко и с нажимом, Листратов ровно и тихо, и ни один из них не запнулся.

Я смотрел на них вторым зрением, потому что клятве такого рода в этом мире положено оставлять след.

Он и остался, только вид его меня озадачил. От Листратова к Кондратию Фомичу протянулась тонкая светлая нить, обвила запястье старика и легла узлом. От Кондратия Фомича к Листратову пошла такая же, дошла до его руки, коснулась и оборвалась, так и не завязавшись. Оборванный конец повисел в воздухе и растаял без следа.

Обычно клятву нельзя прерывать на середине: последствия делаются непредсказуемыми. Только здесь никто не прерывал, и в этом была вся странность. Оба довели её до конца, не пропустив ни слова, и на выходе вместо двух узлов, которые должны были связать мастеров друг с другом, остался один. Листратов был связан по всей форме, а Кондратий Фомич остался свободен.

Листратов ничего не заметил и уже отворачивался к верстаку, разминая пальцы.

Я решил пока промолчать и посмотреть, что из этого выйдет. Оборваться нить могла сама, по слабости старика или по возрасту. А могла и с чужой помощью, и тогда старик, которого мне прислал граф, умел куда больше, чем показывал. Оставался единственный способ выяснить правду — подождать.

Дальше началась работа, и наблюдать за ней было отдельным удовольствием.

Увидев тело, Листратов остановился на пороге второй комнаты, и правая половина его лица дрогнула.

— Ваша работа? — спросил он у Кондратия Фомича.

— Моя. И барышни.

— Хорошая работа.

Дальше он промолчал, и это было в его манере. Он обошёл фигуру и тронул пальцем деревянную кисть, и по этому касанию было ясно, что похвала его дорогого стоила.

Речевой аппарат Листратов собирал без всяких схем, с ходу. Просил медь и паяльник, и Кондратий Фомич подавал ему всё это молча, а помощники стояли у стены и смотрели, как медь сворачивается в спираль, которой на чертеже отводилось место под звонник. Спираль выходила иная, и Кондратий Фомич