Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

— Тут, — сказал он. — Прямо под нами и глубоко. И ещё, Всеволод. От него вниз идёт… не знаю. Ниточка. Тонкая, и она никуда не упирается, но тянется.

Храм четырёх богов стоял на вершине с новой кровлей и свежей побелкой.

На дверях его висел тяжёлый амбарный замок.

— Красивый, — сказал я. — Давно поставлен?

— Откуда мне знать? Я в этом доме недавно живу!

— Верно. Значит, пойдём спрашивать у того, кто знает.

Князь принял нас в кабинете и слушал молча.

Я изложил всё коротко, без магических подробностей, которые ему ни к чему, и закончил просьбой, за которую в иных домах меня спустили бы с крыльца.

— Ваше сиятельство, мне нужно вскрыть землю у храма. Не внутри, в двадцати шагах, под липой. Копать будем ночью, засыплем к утру, и следа не останется.

Пётр Илларионович осторожно поставил чашку на блюдце.

— Там лежит моя жена, барон, — заявил он.

— Знаю. Потому и спрашиваю, а не копаю.

— Зачем?

Врать ему я себе запретил ещё в прошлый приезд и решения не менял.

— Затем, что, по всей видимости, вашего сына взяли оттуда, — сказал я. — Помните, я говорил, что из него будто душу вынесли и унесли куда-то? Сам я такое могу сделать только рядом с человеком, руками. А чтобы забрать душу из дома и увести её неизвестно куда, не находясь возле тела, нужен канал. Мне кажется, я нашёл, где его проложили.

В кабинете стало тихо, и тишина эта была нехорошая.

Радомирский смотрел куда-то мимо меня, на угол стола, и лицо у него делалось всё более серым.

— Храм для богов строили в тот год, когда я схоронил Софью Андреевну, чтобы присмотрели за ней с той стороны, — проговорил он наконец. — В сентябре схоронил, а к зиме поставили. И работы принимал не я, у меня тогда руки опустились.

— А кто?

— Гость, — сказал князь. — Барон, у меня в тот год перебывало полгубернии, все с соболезнованиями и с кислыми лицами. А этот приехал из Петербурга, по делу о лесных наделах, вскоре после похорон. Вежливый. Мягкий такой. Со всеми приветлив, с прислугой ровен, с дочерьми ласков. И он единственный, кто не утешал меня, а просто взял на себя дела. Храм, счета, бумаги по наделам. Я тогда был ему благодарен.

— Как его звали?

— Сейчас.

Он позвонил, и через четверть часа на столе лежали домовые книги за тот год. Князь листал их сам, не доверяя никому, и палец у него подрагивал.

— Вот, — он остановился. — Октябрь. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента». Прожил девять дней.

— Девять? — переспросил я.

Князь поднял на меня глаза.

— Девять. А что?

— Нефёдов говорил, что три.

Я ещё раз посмотрел на запись. Николай Семёнович мог ошибиться, конечно. Только вот память на чужие визиты и чужие тайны у него обычно была куда лучше, чем на собственные обещания.

Имя я записал в свою книжку и посмотрел на дату.

В книге стоял всё тот же октябрь. Через одиннадцать месяцев после этого октября Михаил Петрович лёг спать и не проснулся. А задолго до того двое барского вида приехали в глухую деревню под Владимиром, закопали ночью ящик посреди улицы, заплатили старосте и уехали, и деревня после этого пятьдесят лет не хворала, не голодала и не рожала детей.

Работа была везде одна и та же: приехать, быть приятным, положить в землю и уехать.

— А ведь я его на порог позвал сам, — сказал вдруг князь. — Он в первый вечер стоял в прихожей, мокрый от дождя, и говорил, что не смеет тревожить дом в горе. А я ему сказал: оставайтесь, у нас пусто.

— Так они и работают, ваше сиятельство. Их всегда зовут сами.

— Барон, — Радомирский поднял на меня глаза. — А если бы я его тогда не оставил?

— Он приехал бы через месяц с бумагами по наделам, и вы бы его приняли по делу. Или заехал бы зимой, по дороге. Такие не отстанут от дома, в который решили войти, — я закрыл книжку. — Не ищите свою вину, её там нет. Ищите лучше, кто дал ему в руки лесной департамент.

— Копайте, — сказал Радомирский. — Ночью, чтобы прислуга не видела. Я сам буду держать фонарь.

— Фонарь будет держать Осип Тарасович, а вы, ваше сиятельство, будете спать. У вас сердце, я его слышал. Оно на такие зрелища не рассчитано.

— Барон…

— Это не грубость, а лекарское распоряжение, — сказал я. — Утром получите полный отчёт, и я ничего не скрою.

* * *

Копали мы в третьем часу ночи при двух фонарях, и мороз стоял такой, что борода Гвоздева заиндевела через десять минут.

Землю вскапывал сам Михаил, и я ему не помогал. Получалось у него плохо и медленно, потому что землёй он управлял неважно, но несмотря на это она его слушалась. Пласт пошёл вверх и в стороны, и мы полезли вниз по осыпающемуся склону.

— Осип Тарасович, свет левее. Миша, держи стенки, иначе нас тут и похоронят.

— Держу.

На глубине двух аршин лопата Гвоздева стукнула о дерево. Я разгрёб мёрзлую крошку руками и расчистил его целиком.

Ящик лежал на боку в две ладони из тёмного дерева, окованный полосами почерневшего металла. Почти близнец того, что я поднял в деревне и увёз в сундуке.

Вот только этот ящик был исправен и работал.

От него тянуло ровным мягким теплом, какое держится в печи через несколько часов после топки. А вниз, в глубину от днища уходила серая жила толщиной в мизинец, и по этой жиле в сторону ничего не шло, потому что уносить из этого дома было уже нечего.

— Не трогайте, — сказал я в спину полезшему вперёд Гвоздеву. — Осип Тарасович, назад и выше, к самому краю. Миша, ко мне.

Михаил спустился ко мне и присел рядом. Лицо у него в свете фонаря было белое.

— Вот оно, — сказал он. — Вот это самое и есть.

Я посмотрел на ящик ещё раз и вспомнил тёмную шкатулку на верхней полке в спальне Михаила.

Та была меньше, но дерево, оковка и клеймо совпадали.

— Погоди, — сказал я. — Я такую уже видел.