Друид. Зимние травы - Виктор Молотов

ты и сам знаешь — граница никогда не была заперта, — он снова закашлялся, и Лиза поднесла ему кружку. — Только я увидел ещё кое-что. По этим жилам к нам что-то идёт. Не быстро.

Через час его вынули из купели, обтёрли и уложили в постель в дальней комнате санатория — той, что я держал для тяжёлых больных.

Лиза ушла распорядиться насчёт бульона и постельного, и мы остались вдвоём.

Он лежал на подушках, разглядывал собственные руки и поворачивал их так и эдак. Руки были большие, ладони широкие, на правой — мозоль от повода.

— Всеволод, — сказал он. — Я всё хочу спросить и боюсь. Чьё это?

— Сядь поудобнее. Разговор будет неприятный, и лучше тебе выслушать его от меня, чем от прислуги.

Я рассказал про Нефёдова и поиск по богатым домам. Про неделю с лишним в дороге. Потом — про деревню на корне, князя Радомирского, у которого один сын и три дочери, про четверых столичных светил и тысячу в месяц, про обрубленный корешок в груди и про то, что случилось с настоящим Михаилом Петровичем.

— Так что теперь ты, — закончил я, — Михаил Петрович Радомирский. Двадцать четыре года. Единственный сын и наследник. Отец, три сестры и родовое имя.

Молчал он после этого очень долго, разглядывая одеяло.

— Погоди, — проговорил он наконец. — Двадцать четыре?

— Двадцать четыре.

— А мне было…

— Стало быть, не сильно изменился. Возраст почти тот же.

Михаил осторожно потрогал своё новое лицо кончиками пальцев. Провёл по скулам, по подбородку, по носу, потрогал уши и остался чем-то недоволен.

— Зеркало, — потребовал он. — Всеволод, дай зеркало. Я имею право знать, во что меня засунули.

Зеркало я принёс от умывальника, и он смотрелся в него минуты три, поворачиваясь и так, и эдак.

— Ну ничего, — вынес он вердикт. — Породистый. Нос длинноват, зато подбородок хорош. И волос густой, это главное, а то отец наш к сорока годам заплешивел уже вовсю… — он осёкся. — Который отец… Тьфу ты. Теперь не разберёшься!

— Привыкай. У тебя их теперь два, и один из них живой.

— Слушай, а он богат?

— Кто?

— Ну князь этот. Радомирский. Отец мой новый.

Я посмотрел на него и понял, что рыжая наглость не только не сгинула при переносе, но и обжилась в новом теле мгновенно.

— Богат, — сказал я. — Тысячу в месяц три года платил только за то, чтобы ты дышал.

— Тысячу в месяц… — Михаил присвистнул, и это у него вышло неожиданно лихо. — Всеволод. А сёстры хоть красивые?

— Сёстры твои. Родные. Три штуки.

— Ах ты ж… — он откинулся на подушки. — Ну и жизнь пошла!

Потом он полежал молча, глядя в потолок, и веселье с его лица сошло.

— Всеволод. А ты ведь мог этого не делать.

— Мог.

— Столько дней в одну сторону зимой. Деньги. Мертвяки эти в деревне, о которых ты рассказывал, — он повернул ко мне голову. — Я у тебя только орехи в кабинете грыз и гадости говорил. Я тебе, если по совести, никто.

— Ты Дубровский, — сказал я. — И этого достаточно.

— Я тело своё тебе проиграл, — он усмехнулся невесело. — По глупости и по слабости. Дед мне его отдавать не хотел, я знаю. Понимал, что я там в ближайшее время сопьюсь в могилу. Он и сейчас считает, что правильно сделал.

Изначально я вовсе думал, что предшественник погиб. Но тут, как оказалось, старый призрак меня провёл. И понятно почему.

— Считает. И я считаю, — я поднялся со стула. — Только считать и бросать — это разные вещи. Отдыхай, Миша. Тебе завтра ходить учиться.

Валерьян вплыл в комнату, когда я уже собирался уходить, и по тому, как он появился, стало ясно, что ему не до веселья.

Дед встал у изножья кровати и смотрел на внука долго, молча, впервые за три года глядя ему в человеческое лицо.

— Хорош, — сказал он наконец. — Совсем хорош, старый Севка.

— Меня теперь Михаилом зови, деда.

— Знаю. Привыкну, — Валерьян отвернулся и заговорил быстрее, чем следовало. — Внучок, я вот о чём. Он тебе про узлы рассказал, а про главное не сказал, потому что сам ещё не понял. Миша, ты вот что вспомни. Когда в сети лежал, ты Исток чувствовал как?

Михаил свёл брови и задумался на добрую минуту.

— Как воронку, — сказал он. — Всё туда стекается. Раньше сила по земле сама расходилась, где как. А теперь вся идёт в одну чашу и уже из неё по жилам — во все стороны.

— Так. А зимой?

— А зимой… — он замолчал, и лицо у него изменилось. — Погоди. Зимой земля отдаёт мало. Она спит.

— Отдаёт мало, — кивнул дед. — А чаша твоя тянет столько же, сколько тянула по осени. Ей без разницы, что за окном. Досказывай, ты уже понял.

— Погоди, деда, — Михаил сглотнул. — Я же не сразу понял, что вижу. Думал, это сон предсмертный. Лежишь и лежишь, а вокруг всё дышит.

— Не сон, — отрезал Валерьян. — Говори дальше.

— Значит, к морозам ей начнёт не хватать, — медленно проговорил Михаил. — И она доберёт. Из ближнего живого.

В комнате после этих слов стало очень тихо.

— Из леса, — сказал я.

— Из леса, — подтвердил Валерьян. — Внучок, ты Исток открывал в ноябре и вложил в него всю силу земли. И земля тогда чуть тебя самого не выпила, Виктор тебя за локти оттаскивал, помнишь? Так вот, ей и правда всё равно, кто отдаёт. На пике зимы, в самый мороз, ей будет всё равно, что перед ней лес твоего рода.

Значит, подобные изменения в Истоке оказались не во благо, а во вред. Это всё меняет.

Я сел на стул у окна и потёр лицо ладонями.

Размышлять тут было не о чем, всё складывалось само. Я вскрыл Исток, чтобы вернуть воду в купели и поднять хозяйство. Я получил и то, и другое, вдобавок — жадную воронку под собственными землями, которая в декабрьский мороз начнёт пожирать мой же лес, а вместе с лесом — узлы, вплетённые в его корни.

— Сколько у нас времени? —