Благословение Небожителей 1-5 тома - Мосян Тунсю

Проводив купца восвояси, принц вздохнул и подумал, что ему каждый день приходится переживать о том, что вскоре этот домишко рухнет. И неизвестно, выдастся ли возможность отремонтировать монастырь. Хуа Чэн, опершись на дверь, кажется, понял причину его вздоха и сказал:

— Я уже давным-давно говорил, гэгэ, если тебе здесь живётся неспокойно, ты ведь всегда можешь перебраться в другое место, вот и всё.

Се Лянь покачал головой:

— Легко сказать, Сань Лан. Куда же я могу перебраться?

Хуа Чэн улыбнулся:

— Может, переедешь в мои владения, и дело с концом?

Се Лянь понимал, что он, должно быть, не просто так это говорит, но с той самой ночи, когда тот «пошутил», в душе Се Ляня залегла мрачная тень, и теперь, когда Хуа Чэн снова говорил с тем же «шутливым» выражением лица, принц не решался больше необдуманно отвечать ему, поэтому лишь опустил голову и посмеялся.

Что до молитв, пускай в основном они сводились к «старушка-корова повредила ногу и не может помогать работать», «жена забеременела, и теперь в поле не хватает рук» и так далее, и тому подобное, всё же, как ни крути, они тоже являлись молитвами, а ко всем молитвам последователей надлежит относиться одинаково добросовестно. Спустя пару дней Се Лянь ответил на просьбы и отправился в деревню помочь высадить рис и вспахать землю.

Хуа Чэн, поскольку жил с ними, разумеется, тоже пошёл с принцем, поразвлечься немного. Се Ляню предстояла чёрная работа, поэтому сначала он не хотел брать Хуа Чэна с собой в поле, но того было не переупрямить, и тогда они вместе, переодевшись в грубое платье, закатав рукава по локоть и штаны по колено, вышли на заливные рисовые поля.

Если взглянуть издалека, то посреди огромного-преогромного, зелёного-презелёного заливного поля из множества трудящихся тут и там крестьян особенно выделялись две фигуры.

Даже простая холщовая одежда не могла скрыть и половины красоты Хуа Чэна. Лучше даже сказать, что грубая ткань сильнее выделяла его прекрасное лицо и фигуру. Оба, и Хуа Чэн, и принц, отличались белизной кожи, красивыми руками, длинными прямыми ногами, и тем самым невольно становились ослепительно прекрасной картиной среди чумазых крестьян. Привыкшие смотреть на неотёсанных мужиков селянки тотчас же зарделись румянцем, не в силах унять сердце, пустившееся вскачь. Девушки то и дело поглядывали в сторону юношей, при этом сажая рис, отчего ростки торчали из воды кривой дугой вместо ровной линии и вызывали смех других работников.

Бледность Хуа Чэна казалась практически бескровной, тогда как сквозь белую кожу Се Ляня просвечивал лёгкий румянец, и к тому же, из-за его природных качеств, чем больше принц потел, тем сильнее его кожа походила на блестящий нефрит. Над их головами нещадно палило солнце, и Се Лянь потрудился всего-ничего, а уже стал бледным как смесь для выпечки хлеба. Изнывая от жары, он то и дело вытирал капельки пота, струящиеся по шее. Но тут принц подумал о том, что ведь демоны, привыкшие обитать в прохладных, полных иньской Ци местах, не любят находиться на солнце, так что Хуа Чэну наверняка сейчас приходится ещё тяжелее. Повернувшись к нему, принц убедился в своей догадке — Хуа Чэн тоже неспешно выпрямился и посмотрел на Се Ляня, щурясь и заслоняя глаза от солнца ладонью.

Се Лянь подошёл и водрузил ему на голову свою шляпу.

— Вот, надень.

Хуа Чэн замер от неожиданности, но затем приподнял уголки глаз и заулыбался.

— Хорошо.

Несмотря на слова Хуа Чэна о том, что он пошёл в поле лишь ради забавы, трудился он гораздо быстрее принца, при том очень добросовестно, со знанием дела и сноровкой. Спустя час Се Лянь закончил свою часть работы и уже чувствовал боль в спине. Выпрямившись, принц начал простукивать занемевшую поясницу, и тогда Хуа Чэн подошёл и вызвался помочь. Се Лянь глянул на его участок и с удивлением обнаружил, что тот всего за час незаметно управился с огромным фронтом работы, зелёные пучки посевного риса ровными рядами торчали из воды, радуя глаз.

Принц вздохнул и от всей души произнёс:

— Сань Лан, тебе и правда удаётся всё, чему бы ты ни научился. Не нужно мне помогать, посиди отдохни, попей водички.

И Хуа Чэн отошёл к краю поля за водой. Староста деревни, который наблюдал за ними уже довольно давно, поднял большой палец и обратился к Се Ляню:

— Даочжан, из какой семьи этот паренёк? Он такой усердный, просто поразительно! Один заменит несколько десятков! Если какой девице повезёт стать его возлюбленной, поистине счастье снизойдёт на всю семью!

Се Лянь так и прыснул со смеху, но вскоре к нему и правда подошли сразу несколько человек, которые потихоньку спросили:

— Эй, даочжан, а откуда этот паренёк, что живёт в твоём монастыре? Он женат? Жёнушки у него, наверное, ещё нет?

— Да точно нет! Он же такой молоденький!

Се Лянь, не зная, как реагировать на их слова, ответил расплывчато:

— Ну… он ещё молод, так что пока о таком не задумывался.

Те люди сразу заголосили:

— Да куда же это годится? Он ещё молодой, вот поэтому и надо скорее определяться.

— Даочжан, вы бы поговорили с ним, мужчине следует как можно раньше сделать выбор, только тогда он по-настоящему повзрослеет. Чем бы ни занимался, а семью надобно завести в первую очередь.

— Да, молодёжь такая! В них полыхает пламя страсти! Одиночество для них нестерпимо!

У всех этих крестьян дома были дочки, вот они и подошли разведать обстановку. Се Лянь как раз вежливо пытался от них отговориться, когда Хуа Чэн подошёл с бамбуковой флягой в руке и сказал:

— Я женился. Дома уже есть жена.

Крестьяне, услышав, ужасно расстроились, но всё же не потеряли надежды:

— Что за девушка, из какой семьи?

— Парнишка, расскажешь нам?

— А не обманываешь ли?

— Наверняка красавица и умница?

Хуа Чэн приподнял бровь.

— Хм, ну ещё бы. Прекрасная, мудрая и добродетельная. Благородная золотая ветвь с яшмовыми листьями[224]. Я полюбил её с малых лет, многие годы мои чувства к ней не угасают, добиться её мне стоило неимоверных усилий.

Он говорил с таким серьёзным видом, совсем не похоже на притворство, что все решили — здесь ловить нечего, и с глубочайшим сожалением разошлись. Се Лянь даже немного заслушался его словами и пришёл в себя лишь когда Хуа Чэн поднёс ему тряпицу и флягу с водой.

— Водички?