Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

самых глаз, и они — бесстрастные, чёрные — смотрели холодно, сквозь неё. Ему всё нипочём было: никакой удар, никакая зима, никакое похмелье после вчерашнего, он будто не ведал бед человеческих, охраняемый тайным заговором.

— Кто внушил тебе, будто ты воин? — презрительно усмехнулся Булат и сплюнул шелуху от семечек. — Да в чью голову пришла мысль вложить в твою руку меч? И это ты в Магрибе одна в капусту порубала четверых? Болтают!

— Просто сегодня не лучший твой день, Демира, — спокойно сказал Хрюша. — Смурно, стыло, к ночи опять снег пойдёт. Дай руку.

Он легко поднял её, смотрел на нескрываемую досаду и бессильную ярость её поражения.

— Мне люди нужны, — сказал он. — Каждый на счету. До весны поучу тебя, а после в ставку поедем.

— В ставку? — не поняла Демира.

— В лесах, — пояснил Хрюша, — форт есть, укрытый надёжно. Беглые каторжане строили. Мы подлатали его, мои люди зимуют там, охраняют, припасов довольно, сотню солдат принять можно и осаду месяц держать.

— Славно! — Её пересохшие губы тронула улыбка. — Тебе мзду заплатить надо, я полагаю...

— Не надо.

— Я не бедна, Хрюша. У меня есть деньги, — возразила Демира, — и, коль тебе не нать, отряду пригодится.

— У отряда тоже есть, — чёрные глаза чуть сощурились, и по голосу она поняла, что он улыбается под своим платком, — а к лету будет больше, а к осени — ещё больше. Идём, — велел, — ты застудишься под ветром.

— Хрюша! — взмолилась Демира. — Учи меня сейчас!

— Боги с тобой, горячая девка! — Его глаза брызнули смехом. — У меня башка трещит, точно колун для дров! Рассольчику бы да поспать до полудня! После, Демира, после! Ступай в дом, испей молока и отдыхай.

— Спасибо! — Она шагнула к нему, но не решилась обнять по-товарищески, неловко приникла лбом к большому плечу.

— Полно тебе, будет! — широкая ладонь легонько коснулась её спины, погладила. — Ступай в дом, ты мокрая насквозь.

Первый день на постоялом дворе в Кирхуке тянулся для Демиры нескончаемо долго. Хрюша, напившись рассолу, послушал доклады своих соглядатаев за прошедшую ночь, расставил новые посты и ушёл спать. Демира переоделась, поела молока с хлебом и сидела у печки, чистила толчёной известью с песком стальную чешую доспехов, чтобы огнём горела, отражая солнечные лучи.

Разбойники принялись играть в кости да хлебать вино от безделья. День проходил точно так же, как вчерашний.

— Ты не горюй. — К Демире подсел Халзан, посмотрел серьёзно и внимательно. — Хрюша железный, его никому не победить. Сколько я с браткой ни ристался, всегда на лопатках лежал.

— Ничего, — она улыбнулась грустно, — я знаю, что умею совсем мало. Булат прав.

— Булатка — петух задиристый! — фыркнул Халзан. — На каждого хвост свой топорщит. А ты такая красивая! Гордая, сильная. Вот он и бесится, что не легла с ним.

— И не лягу! — Щёки девушки вспыхнули. — Не для того сюда приехала!

— Тише, тише, не горячись, — Халзан положил руку на её ладонь и легонько сжал. — Хрюша голову оторвёт всякому, кто тебя тронет. И я тоже, — добавил серьёзно.

— Познавший беззаконие не пройдёт мимо упавшего, — понимающе кивнула Демира. — Я слышала про вашу сестру...

На спокойное лицо Халзана набежала тень, он отвернулся и долго смотрел на огонь.

— Потом, — сказал, вставая, — когда-нибудь расскажу тебе. Сейчас не могу, свежо ещё всё.

— Не уходи, Халзан! — Демира схватила его за руку. — Останься! Поговори со мной!

— Вина выпьешь? — предложил он.

— Отчего же не выпить? Давай!

— Раньше люди ели сало! — вдруг заорал пьяный Булат. — И ебались очень мало! А теперь живут, не емши, но ебутся ошалемши!

— Понеслась пизда по кочкам! — вздохнул Халзан и спохватился. — Прости, Демира!

— Порода ваша такая, видать. Ругатели, — улыбнулась она, — ничего. Привыкну.

— Пойду вина принесу да тулуп, — предложил он. — Выйдем на крыльцо, постоим, поглядим, как восходят звёзды? А то этот петух голосить теперь будет, покуда глотку не сорвёт.

— Раньше ели редьку с квасом и пердели громким басом! — завёл новую песню Булат. — А таперча щи едят, не пердят, а лишь шипят!

Халзан только крякнул с досады.

— Пойдём ага, — согласилась Демира, — не могу одна, тяжко мне...

— Это поначалу, а после, когда кишки им выпускать станешь, легчать будет, — посулил Халзан.

— Ты правду сейчас сказал? — Демира вскочила, вцепилась ему в плечи, развернула к огню, вглядываясь в его глаза, силясь прочесть в них ответ. — Мне легче станет? Тебе стало легче, Халзан? Сколько вы вот так, вне закона, дорогой мести идёте? Легче тебе?

Он опустил глаза, не выдержав боли в её взоре и отчаяния в словах.

— Когда я напоила кровью свой топор, я почувствовала, что утоляю жажду! — призналась она. — И в этот миг мне было хорошо и легко, да, Халзан, но только в этот миг! Это значит что? Что всю жизнь я должна рубить и резать, глотать их кровь, чтобы не корчиться от боли?

— Иного нет, Демира, или ты, или тебя, — устало вздохнул он.

— Шёл по улице ночной! — разорялся меж тем Булат. — Меня ёбнули доской! Нельзя, мать твою ети, и по улице пройти!

— Ох, пойдём, — не выдержала Демира, — уши вянут.

— Балованный он у нас, — с сожалением покачал головой Халзан, — меньшой, жалели да пестовали, вот и вырос скоморох на посмешище.

Недолго простояли они на крыльце, стужа в дом погнала. Вина едва пригубили, глядели в медленно наползающую темноту, на небо, где редкие звёзды открывали, жмурили сонные глазки, на дымок от печных труб, плывущий над городищем. Молчали, слушали тишину, изредка нарушаемую далёким лаем собак. И здесь, среди таких же, как она, думающих о том же, идущих тем же путём, Демира чувствовала себя уверенно, свободно. Вот только боль в груди ширилась, разрасталась, раздирая нутро острыми клешнями. Она требовала крови, за каждую погубленную жизнь в её деревне, за каждый сожжённый дом, за разрушенный храм, за осквернённого бога.

До прихода весны оставалось чуть более месяца, и успокоить кричащую душу можно было лишь одним