И сгустился туман - Джули Си Дао

окружении других мужчин не бывает. Худощавый, подвижный – телосложение фехтовальщика. Гладкие руки того, кто зарабатывает, перебирая бумаги. Помощник стряпчего, при деньгах, вдобавок с каждым днем растет в глазах своего патрона. Темно-золотистые волосы, чуточку курносый нос и внезапная, как просверк молнии, улыбка. Даже речи его показались мне слишком умными, слишком, на мой вкус, интересными. И на Мину он смотрел по-особому, не сводя с нее теплых, нежных серых глаз, словно боялся, что, стоит ему отвернуться, как она исчезнет. Нет, никогда мне не нравился Джонатан Харкер.

Мина отрывает взгляд от кольца.

– Моя Люси, очень скоро ты поймешь, – с чувством говорит она, – что значит вот так кого-то любить.

Я улыбаюсь, крепко сжав губы, чтобы сдержать слова, произносить которые нельзя. Небрежно собираю длинные черные волосы и закалываю их в пучок шпильками с белейшим жемчугом. Гарриет уложила бы мою прическу аккуратнее, но я предпочитаю дерзкую небрежность, как после прогулки на порывистом лондонском ветру. Или как если бы кто-то провел по моим волосам грубыми руками, обжигая губами шею.

– Что ж, – беспечно говорю я, отступив на шаг назад, чтобы увидеть себя в зеркале в полный рост, – Джонатан уедет по делам, а я останусь с тобой.

– Чему я очень рада. – Мина кладет подбородок мне на плечо.

Мы с ней одного роста, обе хрупкие и изящные; она прижимается щекой к моей щеке, покуда я надеваю свои неизменные простенькие украшения: инкрустированный гагатом золотой медальон с фотографией отца и кольцо с зеленым вьетнамским нефритом, прежде принадлежавшее моей прабабке.

– И куда же его несет на этот раз? На равнины Африки или в степи Азии?

– Нет, не так далеко на восток, – смеется Мина. – Его клиент живет в дебрях Австро-Венгрии, у самой границы. Какой-то престарелый дворянин, владелец замка в Восточных Карпатах. Название этой области примерно переводится как «Горы суровой зимы». Поэтично, не правда ли?

– Ты у нас литератор, не я. Меня считают пустышкой, а тебя с твоими дневниками, даром наблюдателя и владением стенографией – талантом.

– Чепуха. Я пишу больше, чем ты, вот и все. Поддерживаю навык, чтобы в будущем помогать Джонатану в работе. Надеюсь, ему не всегда придется ездить в такую даль. – Мина вздыхает. – В горах очень красиво и все пронизано историей. Не понимаю, почему тот клиент желает перебраться сюда, в Лондон, если, по словам Джонатана, живет на вершине скалы над глубокой синей рекой.

Это описание заставляет меня вспомнить о снах, в которых я бросаюсь в бурный поток, грезах темных, пугающих и бесконечно соблазнительных. Я закрываю глаза и слушаю шепот Смерти. Представляю изумрудные горные склоны, усеянные деревушками и купами деревьев, произрастающих в тени древних каменных башен, и чувствую жгучую зависть, почти ненависть.

– Что угодно бы отдала, лишь бы поменяться местами с Джонатаном.

Мина с улыбкой обвивает руками мою шею.

– Зачем? Чтобы тоже от меня сбежать?

– Нет. Чтобы жениться на тебе, конечно! – Благодаря игривому тону, это должно прозвучать как шутка.

– Проделать весь путь на поезде у Джонатана не получится, – отмечает Мина, практичная, как всегда. – Из-за сложного рельефа. На определенном этапе ему придется пересесть в специально нанятый экипаж. Я проложила маршрут на карте при помощи красной ленточки и булавок и прочла обо всех местах, через которые он будет проезжать. Кажется, я изучила историю этой области лучше, чем полагалось бы любой уважающей себя гувернантке.

Я равнодушно отмахиваюсь:

– Поездом ли, экипажем – какая разница! Лишь бы ехать куда-нибудь, куда угодно, видеть новые лица и слышать новые голоса. Заказывать чай в заграничном отеле, сидеть в сумраке театра в окружении незнакомцев, слать домой телеграммы из далеких городов… Это и есть свобода. Это – жизнь, моя Мина.

– Звучит и в самом деле заманчиво, – признает она.

– Вообрази себе путешествие по какой-нибудь диковинной стране. – Я подношу руку к ее шее и кончиками пальцев провожу по фарфоровой коже. Мину охватывает легкая дрожь. – Ты осматриваешь достопримечательности, исследуешь окрестности, спишь в незнакомой комнате, в новой постели. Вообразила?

Мина отстраняется, лишив мое плечо тепла.

– Возможно, когда-нибудь Джонатан возьмет меня с собой…

– Я не о поездках с мужем, – досадую я на непонятливость подруги. – Представь, что ты путешествуешь так, как это делают мужчины. В одиночку… или с другом.

Она смеется:

– В одиночку! Как это вообще – отправиться куда-то одной, без защиты?

– Почему бы и нет? Да и от кого нам нужна защита?

– Не знаю, – беспомощно отвечает Мина. – От опасных людей – воров, грабителей, убийц?

– А может, это им стоит защищаться от меня! – Я вдруг испытываю яростное желание выдернуть из волос жемчужные шпильки. – Я тоже могу быть опасной, если выйду на улицу одна, просто не знаю об этом, ведь мне никогда не представлялось такой возможности, да и не представится. Я не имею о самой себе ни малейшего понятия.

– Ах, Люси, – огорчается Мина.

Я подхожу к окну и отдергиваю в стороны гардины из сливового шелка. На улице темно, однако за нашим с Миной отражением я различаю пасмурное зимнее небо, роняющее кружевные хлопья снега.

– Там, снаружи, целый мир, которого мы не увидим, – говорю я, и знакомое отчаяние – мгновенное, непримиримое, всепоглощающее – сжимает мне горло, едва не душит. – Замки, горы, леса и многое другое. Неужели шелковые платья и обручальные кольца – это все, что нам уготовано? Кажется, даже после смерти у нас будет больше свободы. По крайней мере, это тот выбор, который мы сможем сделать самостоятельно.

– Дорогая, ты снова не в духе, – ласково произносит Мина.

В свете уличных фонарей видно, как к крыльцу подкатывают экипажи и из них на снег выходят люди. Кое-кто из мужчин бросает любопытные, жадные взгляды на мое освещенное окно, и Мина заливается румянцем, хотя мы обе полностью одеты. Она задергивает шторы и берет мое лицо в ладони.

– В тебе говорит юность, кипучий дух и предвкушение праздника. Совсем скоро ты спустишься вниз, где тебя окружит свита восхищенных поклонников, и все позабудешь.

На этом и строится наша дружба: я высказываю дикую, безумную мысль, ни в коей мере не подобающую молодой леди моего положения, и Мина охотно протягивает навстречу мне руку, но затем непременно ее отдергивает. Убегает назад, в безопасность, в душные монашеские кельи всего, традиционно положенного женщине, всего, что от нее ожидается и что перегораживает путь на волю. И тогда, чтобы не расстраивать Мину, я отказываюсь от своей идеи и запрятываю ее глубоко в душе.

Именно так произошел наш поцелуй в тот день, когда я на него осмелилась. До чего же