Джинн в моей квартире - Александра Европейцева

Камиль посмотрел на неё. Долго, тяжело.

— Да. Оно настолько искреннее, что перекрывает всё. Этот человек... он не хочет богатства, не хочет власти, не хочет мести. Он хочет чего-то другого. Чего-то, что для него важнее жизни.

— Или чьей-то жизни, — добавила я тихо.

Света вздрогнула. Комок глины выпал из её рук и шлёпнулся на стол.

— Свет, прости, я не хотела...

— Всё нормально, — она подняла глину, попыталась улыбнуться. — Ты просто сказала то, о чём я сама думаю.

Мы замолчали. В студии стало тихо-тихо, только часы на стене отсчитывали секунды.

В дверь постучали.

Мы все трое замерли. Камиль встал, бесшумно подошёл к двери, глянул через дисплей системы видеонаблюдения. Его лицо осталось непроницаемым, но я заметила, как расслабились его плечи.

— Это Максим, — сказал он и открыл дверь.

Максим вошёл, и я сразу поняла по его лицу — ничего нового.

— Пусто, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Камеры не захватили номер. Друзья пробили гостиницы в районе, где стояла машина — ничего. Может, снимает квартиру, может, живёт у знакомых. Будем дальше искать.

— А если он... — начала Света.

— Если он появится снова, — перебил Максим, — мы его возьмём. У меня есть люди, есть план. Но пока он не делает ничего противозаконного, мы не можем...

— Подождать, пока сделает? — голос Светы дрогнул.

Максим подошёл к ней, сел рядом. Взял её руки в свои, испачканные глиной, холодные.

— Света, я не дам ему сделать ничего. Слышишь? Я не дам.

Она посмотрела на него. Кивнула.

— Я знаю. Просто... страшно.

— Знаю, — он обнял её. — Но мы справимся. Вместе.

— В общем, так, — я обвела комнату победным взглядом, чувствуя, как ко мне возвращается привычная хватка. Хватит сидеть в осаде, дрожа над каждой тенью. — Хватит хандрить. Да, страшно. Но если мы сейчас не возьмем себя в руки и не перестанем накручивать, всё плохо закончится уже сегодня. Прямо здесь, в моей студии. От собственной паранойи.

Я посмотрела на осунувшееся лицо Светы, на уставшего, но готового к действию Максима, на Камиля, который снова надел маску ледяного спокойствия, но под которой чувствовалась усталость.

— Может, мы просто… сами себя накрутили? — я постаралась, чтобы голос прозвучал убедительно. — Ну, стоит какая-то машина. Ну, проехала пару раз. Москва большая. А мы тут уже драму на пустом месте развели. Света, ты сама говорила, что в мастерской полно таких «хвостов», а потом оказывалось, что это просто сосед парковался.

Света виновато улыбнулась, но промолчала. Камиль хотел что-то сказать — я видела, как дернулась его бровь, — но я не дала.

— Так, — я хлопнула в ладоши, заставляя всех вздрогнуть. — Задание мальчикам! — я кивнула на Максима и Камиля. — Немедленно заказать роллы. Большую сборную. Я оплачиваю. Нужно срочно сменить обстановку и переключиться на что-то нормальное, человеческое.

Максим открыл рот, чтобы возразить. Наверное, сказать, что это не время для роллов и надо искать машину, но я остановила его жестом.

— Никаких «но». Если мы не поедим нормально, то точно свихнемся. И вообще… — я подхватила с кресла свою маленькую сумочку и изящно, с деланной беззаботностью, поправила волосы, — мне нужно в уборную. Носик припудрить. Пять минут. И чтобы в сборной были горячие роллы с тунцом!

Под общий, чуть смущенный выдох комнаты я выскользнула в коридорчик, который вел к туалету и маленькой подсобке. Улыбка сползла с моего лица, как только я повернула ручку двери.

На самом деле мне нужно было не «пудрить носик». Просто побыть одной. Выдохнуть. Унять дрожь, которая, как мне казалось, была незаметна для остальных. Я вошла, закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.

«Всё будет хорошо. Мы просто перестраховались. Я скажу Максу, чтобы завтра еще раз проверил камеры…»

Студийный туалет был маленьким, тесным, как почти все туалеты в старых зданиях. Я знала здесь каждый сантиметр: вечно капающий кран, зеркало в трещинке по углу, узкое окно под самым потолком, выходящее во внутренний двор-колодец, туда, где никогда не бывает солнца и всегда пахнет сыростью и чьей-то жареной картошкой.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение. Бледное, уставшее. Под глазами залегли тени, которых я не замечала днем. «Возьми себя в руки, Варя, — мысленно приказала я себе. — Ты же их всех уговаривала не паниковать. Сама-то не паникуй».

Я отвернулась от зеркала, подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода потекла по пальцам, и я на секунду замерла, собираясь с мыслями.

Вентиляционное отверстие было всегда. Небольшое, квадратное, под самым потолком, прикрытое пластиковой решеткой. Я сотни раз видела его краем глаза, но никогда не обращала внимания. Обычная вентиляция старого дома, соединяющая все туалеты на этаже в одну запутанную систему. Летом оттуда тянуло чужими запахами, зимой — холодом.

Сейчас я смотрела на него, не видя, погруженная в свои мысли. И не заметила, как решетка дрогнула.

Тонкая, почти невидимая струйка белесого, липкого газа без запаха потянулась вниз. Быстро, беззвучно, словно живая.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, чтобы вернуться в студию бодрой и уверенной, и тут же почувствовала это. Легкое головокружение, которое я списала на усталость и духоту. Сладковатый, металлический привкус во рту. В ушах зашумело, будто я резко встала с дивана.

— Что… — прошептала я, хватаясь за край раковины.

Сердце ухнуло вниз, когда я поняла. Поздно. Слишком поздно.

Я рванулась к двери, но ноги стали ватными, непослушными. Ладонь соскользнула с влажной поверхности раковины. Вторая попытка — я дотянулась до ручки, дернула, но пальцы, внезапно онемевшие, не смогли ее удержать. Ручка выскользнула. Я услышала, как где-то в коридоре засмеялась Света, и этот смех показался мне невероятно далеким, словно доносился с другого конца тоннеля.

Я оседала на пол медленно, как будто погружалась в густую, теплую воду. Сознание уплывало, цепляясь за последние обрывки мыслей. «Не надо… не надо падать… сейчас… сейчас крикну…»

Губы не слушались.

Последнее, что я увидела, прежде чем темнота поглотила меня окончательно, — как решетка вентиляции под потолком медленно, почти лениво, открывается внутрь.

И в проеме показывается лицо.

Не злое. Не жестокое. Усталое, небритое, с красными от бессонницы глазами. Глаза смотрели на меня с такой отчаянной, болезненной надеждой, что у меня кольнуло сердце даже сквозь накатывающую пустоту.

Я узнала этот взгляд. Я