Художник - Джек Тодд

Но если это всего лишь его дочь, то бояться нечего. Рейнард и по сей день уверен, будто та ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок — впрочем, теперь он знает: правильнее звать его «Роудс».

Сама мысль о том, что Аманда бросается в объятия убийцы собственной матери вызывает у Рейнарда отвращение. Он презрительно кривит губы. Сумасшедшая, извращенная девка.

— Что ты здесь делаешь, Аманда? — его голос звучит строго, словно он собирается отчитать её за дурное поведение. Пожалуй, это его последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, он ошибается.

— Ты не можешь быть таким идиотом, — она с улыбкой вышагивает вокруг него, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В её ладонях блестит нож. — Уверена, что ты всё понимаешь. Это студия — я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От её смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и высокого потолка, тот его почти оглушает. Надежда, что ещё теплилась где-то глубоко в его душе, угасает окончательно. Его дочь безнадежна.

Нет. Этот монстр — это чудовище — просто не может быть его дочерью.

— Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почём зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на него, вскинув брови. Он слышит теперь уже тихие смешки и не понимает, отчего та продолжает улыбаться. Её словно веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что он сильнее неё? Он способен справиться с ней, даже будучи связанным.

— Ты не достоин руки мастера, — спокойно говорит она. — Только моей.

Для такой как она многовато чести. Рейнард бросается вперёд и пытается сбить дочь с ног, но та уклоняется — уходит от него легким, почти танцевальным шагом. Или это он сам двигается медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

— Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком, — её голос звучит иначе — холодно, с явной злостью. Он слышит, как она подходит к нему со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. — Ты у меня в гостях всё-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно Рейнард пытается схватиться за кровоточащую рану, но не может. Он стонет от боли, стоит ему лишь почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падает на колени — точно так же, как в своём жутком сне.

Пусть всё это тоже окажется сном.

— Я хочу, чтобы ты почувствовал всё то, что приходилось чувствовать мне, — она наклоняется к нему, берет за подбородок и заставляет смотреть ей в глаза. Блестящие глаза настоящего безумца. — Твои безразличие, твою ненависть и твоё отвращение — я превращу всё это в твою боль. Я заставлю тебя почувствовать себя самым бесполезным, отвратительным существом на планете. Ты этого заслуживаешь.

Аманда толкает его на пол, наступает своей тяжелой обувью ему на спину, крепче прижимая к полу. У него связаны лишь руки, но он чувствует себя таким слабым и беспомощным. Что она с ним сделала? И что собирается сделать?

Рейнард не считает себя виноватым — понятия не имеет, о каком безразличии идёт речь и что такого чувствует его дочь всё это время. Он уверен, что свою ненависть она должна обратить совсем в другую сторону. К несчастью, Лоуренсу Роудсу достаются чувства иные. Наверняка он оказывал на неё дурное влияние ещё тогда, когда она раз за разом навещала его в тюрьме — настраивал против собственного отца, против общества. Пытался вырастить из неё свою же копию.

Поганец сломал их семью.

— Любовник твой этого заслуживает, — хрипит Рейнард и пытается подняться. Безуспешно. — Ты получала всё, чего хотела. Где был бы твой «мастер», если бы не украденные тобой деньги? Мои деньги. Сгнил бы в тюрьме. Что такого он тебе наговорил, что ты решила отвернуться от семьи, Аманда?

Он наступает ей на больную мозоль. Она с силой лупит его ногами — он чувствует, как прошивает болью грудную клетку, как начинают ныть бока и как перехватывает дыхание. Соображать становится сложнее.

— Догадался, да, спустя почти четыре года? Ты никогда не обращал внимания на по-настоящему важные вещи, — медленно, с расстановкой произносит Аманда. Рейнард не понимает, откуда в ней столько силы, но она рывком переворачивает его на спину и вновь хватается за испачканный в крови нож. — И семьи у нас тоже никогда не было. Ты жил в каком-то другом мире — там, где существовали твоя исключительность, успешный бизнес и вереница любовниц. Я в него не вписывалась. Я должна была жить в мире, где существует только миссис Браун и необходимость поскорее выйти замуж и съехать от тебя, ага? Ты не хотел возиться со мной. Я была для тебя обузой — или дерьмом, прилипшим к твоему сверкающему ботинку.

Он истошно кричит, — до боли в горле — когда она вонзает нож ему в правую ладонь. Перед глазами мелькает яркая белая вспышка, и он уже не замечает, как меняется взгляд дочери, не слышит, как довольно она смеётся. За первым ударом следует второй, а за ним — третий.

Один из них приходится в кость, Рейнард едва не теряет сознание от болевого шока.

— И никто, кроме мастера, никогда не хотел меня слушать, — с выражением мрачного удовлетворения на забрызганном кровью лице она рассекает его сухожилия. Он едва может расслышать сказанные ею слова. — Никто не хотел меня понимать. Только мастер видел во мне человека. Хоть сейчас-то ты осознаешь? Убийца понимал меня лучше собственного отца.

— Потому что ты такой же монстр, как и Роудс, — с отвращением хрипит он. — Ты только потому и ушла от него живой, что у него рука не поднялась убивать себе подобную.

— Думаешь, что-то в этом понимаешь, отец? — Аманда глупо усмехается, ведёт нож дальше. Рука горит жгучей болью от кончиков пальцев и до самого локтя. — Ты ничего не понимаешь. И никогда не поймёшь.

На глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Рейнард задыхается от своих ужасных ощущений и уже не слышит, что ещё пытается сказать ему дочь. Ему нужно выбираться отсюда — вырваться из лап этой ненормальной, пока она здесь одна.

Сматывающая его запястья веревка спадает на пол под натиском беспорядочных ударов Аманды, и он пытается перехватить её руки. Выгибается, рывком поднимается на ноги и тут же валится обратно. У него нет сил. Сегодня он — Рейнард Гласс — слабее своей бесполезной, не состоявшейся в жизни дочери. Слабее безвольной марионетки сумасшедшего серийного убийцы.

Его мутит — и не только от боли.

— Не выйдет, — она улыбается. — Я всадила тебе достаточное количество транквилизаторов, чтобы ты мог всего лишь пытаться сопротивляться. И ещё немного наркоты, чтобы тебе было чуть веселее. Нравится? Уверена, ты разочарован. Ах, Аманда оказалась сильнее меня, быть такого не может. Меня от тебя блевать тянет.

Аманда пытается пародировать его манеру говорить, хватает его за волосы, тащит в сторону и с силой толкает в сторону одного из шкафов. Откуда-то сверху на него валятся ярко-красные цветы — осыпают своими лепестками, пачкают пыльцой.

В её руках блестит похожий на щипцы инструмент. Ему не хочется думать, для чего она за него хватается.

— Постой, Аманда… — голос его тихий, и кажется, что ещё немного и он тоже перестанет его слушаться. — Разве этого ты хочешь?

Слабость накатывает волнами, бледной пеленой накрывает сознание — думать становится тяжелее. Мысли о том, что дочь побеждает его нечестным путем смешиваются с желанием выжить, и Рейнарда уже совсем не волнует, что придётся для этого сделать. Он готов ползать перед ней на коленях, остаться инвалидом, но расстаться с жизнью — нет, ни за что.

Он не может умереть так просто. Не может умереть от её руки.

— Ты даже не представляешь насколько, — шепчет она ему на ухо. Её голос дрожит от удовольствия.

— Но…

Договорить он не успевает. Одно движение, — он его даже не замечает — и этот пыльный подвал расплывается перед глазами. Медленно, один за другим Аманда дергает его ногти щипцами. Улыбается, будто от всей души наслаждается происходящим, и смотрит ему в глаза.

Он понятия не имеет, кричит ли. Глотку дерет от боли, он слышит какие-то хрипы, но уже не может