Художник - Джек Тодд

class="p1">Цветы распускаются на бледной коже один за другим — под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает.

— После этого… — выдыхает она, хватая его за запястье. — Ты забудешь обо мне после этого?

— Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили, — ему приходится зафиксировать её руки креплениями, а следом за ними застегнуть те ещё и на лодыжках. — Навсегда.

Ещё немного и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнёт непроизвольно брыкаться и попытается смазать его идеальные линии. Сегодня он не может позволить себе ошибиться.

Однажды он уже ошибся.

Стек в его руках сменяется длинным остроконечным скальпелем. Один надрез за другим — лезвие разрезает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается всего пара миллиметров, в нос бьёт резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, она — совершенная — заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит — и её крики его едва не оглушают. Громче. Ему хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет его работу. Ещё громче. Дерганные движения её тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то он работал с холстами безо всяких препаратов — тогда их неловкие движения хотелось прервать одним ударом; их голоса хотелось заглушить музыкой; от их полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец-то не станут красивее. Сегодня его музыка — её пронзительный крик; его красота — её уже сейчас полные восторга глаза. Ей не нужны никакие препараты.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава его рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Её тело продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она ещё держится и дышит.

Он видит и чувствует, как бьётся под ребрами её сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из её сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов — иначе быть не может.

Восторг в её восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче и он едва не тонет в нём, подняв на неё взгляд.

— М… — он знает, что она хочет произнести. У неё не остаётся сил, и с её губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но он понимает её.

— Я вижу, дорогая, — он отвлекается лишь на мгновение, чтобы склониться к её лицу и прошептать эти слова ей прямо в губы. — Ты в таком же восторге, как и я.

Она ещё жива, и её губы всё такие же горячие, когда он целует её — несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Его подстегивает запах крови, толкает вперёд восхищение в её сияющих всё ярче глазах. Это последний поцелуй, который он может ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда он берется за тонкую медицинскую пилу, она почти теряет сознание. Её веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а ему не хочется её отпускать. Он работает медленно, наслаждаясь каждым ударом её обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце уже почти не бьётся. Он касается его пальцами — ощущения без перчаток совсем другие — и завороженно наблюдает за последними ударами. Её восхитительные глаза уже несколько минут как закрыты, а он никак не может забыть их выражения. Ему кажется, что те искры, за какими он наблюдал в течение этих четырёх лет; те, какие он видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с этими.

И ему даже жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Её сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Он высекает лепестки с ювелирной точностью, вкладывает в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляет превосходную композицию. Вкладывает в её грудную клетку живые цветы, вплетает их в её светлые — бесцветные — волосы. Они сочетаются с алым, испачканным в крови платьем.

Она — его совершенная, сорок четвертая по счету картина. Его первый и единственный, собственными руками созданный с нуля, настоящий шедевр.

Он не может согнать с лица эту странную, влюблённую улыбку.

* * *

Тело Аманды Гласс обнаружили на следующее утро. Очередная жертва серийного убийцы — подражателя, как до сих пор пишут в газетах, — найдена прямо в центральном парке города. Новость мгновенно стала сенсацией, и разлетелась не только среди взволнованных нападениями студентов Калифорнийского института искусств, но и среди многих жителей Лос-Анджелеса.

Большинство из них тревожит страх — и вовсе не перед искусством.

Джерард Блейк, — единственный, кого вызвали на опознание тела Аманды — не мог держать себя в руках, когда оказался в морге. От одного только вида к горлу подступила тошнота. Он не представлял, у кого рука поднялась сотворить подобное с молодой девушкой. Для чего?

Этим вопросом он задавался ещё несколько дней. В течение последних восьми лет один за другим погибла вся семья Гласс — сначала жертвой серийного убийцы стала Эвелин, потом Рейнард, а теперь и Аманда. Ему интересно, что и как их к этому привело, но ответа он так и не нашёл.

Похороны посетить Джерард не успел, и теперь, приехав навестить её, а заодно и её отца могилы, он обнаружил там того самого человека с десятков сделанных частным детективом фотографий. Его волосы с тех пор отросли ещё сильнее, и сейчас, в застегнутом наглухо плаще и солнцезащитных очках он едва узнаётся.

Наверное, их отношения были не такими и безнадежными, если он заявился к ней даже после смерти.

— Соболезную, — они не знакомы лично, но Джерард всё равно проявляет уважение. От выбранной для надгробия фотографии у него по позвоночнику пробегают мурашки — на ней глаза Аманды нездорово блестят, а её ухмылка напоминает животный оскал. — Я знаю, что вы с Амандой были близки.

Тот к нему даже не поворачивается, всё так же пристально разглядывает могилу. Со дня её смерти прошло больше недели, и Джерарду становится интересно, часто ли тот сюда приходит. Он видит на её могиле свежие, будто только-только срезанные лилии. Точно такие же лилии, с какими нашли в центральном парке её тело.

Ему становится не по себе.

— Не стоит, — наконец-то откликается тот и поворачивается к нему. Его глаз не видно за темными линзами, но он уверен — взгляд у того мрачный и холодный.

— Я думал, что она была вам дорога, несмотря на… особенности ваших с ней отношений.

Джерард слышит, как он ухмыляется, но ответа от него так и не дожидается. Кажется, того вовсе не интересует диалог. Он словно погружен в собственные мысли и пришёл сюда скорее подумать, нежели поскорбеть. Или же он не настроен говорить с незнакомцами. Это Джерард заочно знает его, но тому ничего неизвестно о таком человеке как Джерард Блейк.

Он даже не уверен, что Аманда стала бы упоминать о нём. Он всего лишь давний друг их семьи. Несуществующей уже семьи.

— Как вы думаете, что его в них привлекает? Или их. Уж не знаю, сколько на самом деле этих убийц.

— Глаза, — мужчина улыбается. — В ней меня привлекают глаза.

Наверняка он неверно расслышал его вопрос. Погруженный в собственные мысли, убитый горем, он ответил вовсе не на него. Так говорит себе Джерард Блейк, стараясь выбросить из головы непрошеные выводы.

Такого просто не может быть.

— Я же не о вас, — Джерард позволяет себе добродушно улыбнуться в ответ. У него сердце не на месте, однако он себе не изменяет — ему хочется видеть в людях лучшее. — С вами и так всё ясно, вы наверняка тяжело переживаете потерю. Аманда всё-таки была замечательной девушкой.

— Вы не представляете, насколько.

И всё же от его улыбки у него мороз по коже. Есть в ней нечто странное, будто бы и не человеческое даже. Точно такое же ощущение сложилось у него в прошлый раз, когда он просматривал фотографии, но тогда его подчеркивали ещё и глаза. Холодные, жестокие глаза.

— При всем уважении, мы с ней были знакомы куда дольше.

— Вы уверены, что именно с ней? — ухмылка у того ещё более неприятная.

— Послушайте… — он на мгновение запинается, вспоминает, какой разной казалась Аманда в четырнадцать и в семнадцать лет. Быть может, тот и прав, утверждая, что знаком он был совсем с другой Амандой. Джерард поджимает губы. — Простите, не стоит заводить такие разговоры на кладбище. Я совсем не помню вашего имени, мистер…

— Роудс. Лоуренс Роудс.

Джерард Блейк на мгновение замирает, пораженный ответом. Нет, это