Художник - Джек Тодд

был близок к истине, когда утверждал, будто у него не поднялась рука её убить — похожее тянется к похожему. И под его чутким руководством она распустилась по-настоящему прекрасным цветком.

Перчатки намокают слишком быстро.

— Если тебя так ведёт от чужих рук, то одним переломом дело не ограничится, — он всего лишь играет с ней, но в её глазах мгновенно отражается готовность протянуть ему обе руки. Это заводит.

— Сломай меня целиком, мастер, — её голос хрипит, она почти касается его губ своими и пальцами тянется к молнии на его брюках. — Пожа-алуйста…

Сегодня он не исполняет её желаний. Ей хочется быть его жертвой, — и это он знает наверняка — утонуть в океане боли и стать настоящей картиной. И когда-нибудь они дойдут и до этого. Но сегодня он снимает и отбрасывает в сторону перчатки и позволяет ей познакомиться с совсем другими ощущениями.

— Такую привилегию нужно заслужить, дорогая, — произносит он ей прямо в губы. — А ты сегодня совсем не стараешься.

Он видит, что ей хочется возразить — она уже приоткрывает рот, когда он затыкает её грубым, требовательным поцелуем. Крепко держит за бедра и сам направляет, задавая нужный темп движений. На четыре счета, до смешного медленный, тягучий — почти мучительный.

Своими стонами она разрывает поцелуй сразу же. Пытается возражать и вырываться из его цепкой хватки, но у неё не хватает сил — ни физических, ни моральных. Он видит, как расширяются её зрачки, вытесняя радужку подобно тому, как желание вытесняет все остальные эмоции. Ей давно уже не нужны никакие стимуляторы — рядом с ним она сходит с ума и без них, теряет контроль, которым и без того похвастаться не может.

Впервые за очень долгое время он позволяет ей держать с ним зрительный контакт, когда они занимаются сексом. Позволяет вглядываться в отражающиеся в его глазах эмоции и видеть, как искажаются от удовольствия черты его лица.

Он не позволяет темпу их движений измениться даже тогда, когда терпеть становится почти невыносимо. Желая получить ещё больше, она нетерпеливо бьётся в его руках и не оставляет попыток ускориться.

Наивная.

— Ма-астер, — хнычет она, хотя слетевший с её губ титул всё равно напоминает стон.

Ему хочется усмехнуться в ответ. Не получается — получается утробно рычать.

— Попробуй ещё раз, — его дыхание сбивается, — дорогая.

— Чтоб… тебя, — на этот раз её стон настоящий, полноценный, и в нём с трудом различаются слова. — Мастер.

Вслед за дыханием сбивается и ритм. Он позволяет ей контролировать его самостоятельно, и движения её бедер становятся хаотичными, нескоординированными. Она запускает обе руки в его волосы, путает их, до боли стискивает пальцами и кусает его губы в попытках поцеловать.

Их поцелуи не длятся дольше нескольких секунд — дыхание не позволяет.

Его единственный — короткий — стон совпадает с волной накатившим оргазмом. На её бледных, исполосованных шрамами бедрах остаются синяки от его крепкой хватки; её губы кровоточат от болезненных, частых укусов. Потянувшись пальцами к своим губам, он медленно стирает с них кровь — её кровь.

— Почему совсем без боли, мастер? — она утыкается ему в плечо, тяжело дыша, и едва-едва складывает буквы в слова. — Мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

— Учись наслаждаться не только тем, к чему привыкла. Можешь считать сегодняшний урок подарком, — и он почти не врёт, когда говорит об этом. — За твою самую яркую картину.

— Он не заслуживает называться картиной, — он слышит в её голосе мрачное удовлетворение — и вовсе не физической разрядкой. — Он — просто скетч.

У неё забавные термины. Ему самому не пришло бы в голову назвать скетчем ни одну из своих работ, за исключением тех, какие он писал когда-то на бумаге. Он ухмыляется.

— Если твой отец — всего лишь скетч, то какую ты преследуешь цель?

— Я хочу стать твоим шедевром, мастер.

Его взгляд продолжительный и долгий. Он не сомневается, что именно этого ей хочется больше всего в своей жизни — это его собственное желание, вложенное в её голову и взращенное там, подобно удивительному цветку. Желание красивое.

Он исполнит его, когда придет время. Ей никогда уже не вырваться из его смертельно крепкой хватки — даже если когда-нибудь ей этого захочется.

Картина сорок четвертая: шедевр

В её глазах он находит отражение своих собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение — они сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чём-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира — такого, каким он видел его годами. Нет.

Он довольно — искренне — улыбается и проводит пальцами вдоль её ключиц, отмеряет расстояние до грудной клетки. Сегодня он не надевает перчатки. Его лучшая работа стоит того, чтобы почувствовать её кожей; она стоит того, чтобы позволить ей ощутить на себе его самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня она пришла сама — без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней по полу, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, когда она появилась в их импровизированной студии. Пышный ворот не скрывал черного, в тусклом свете поблескивающего кольцом ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в своей жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после его выхода из тюрьмы, она смотрит на него своими восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами, и понимает.

Понимает без слов.

В отличие от других своих холстов, её он не фиксирует. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках — ему хочется видеть, что ещё она способна ему показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом его творения.

Совершенством.

Но она замирает сама. Подрагивает под его легкими касаниями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Он ловит себя на том, что ритм их дыхания совпадает. Никогда уже ему не найти такого идеального инструмента. Идеального полотна. Идеального зрителя.

Его инструмент сегодня — остро заточенный стек из числа тех, какие она однажды принесла ему сама. Он медленно ведет лезвием по её бледной коже и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала — шедевр можно нарисовать лишь в этой палитре.

Он прикрывает глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание всё-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет он оказывается не в состоянии себя контролировать.

— Мастер, — она приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока ещё такие легкие болевые ощущения. — Ты мной доволен, мастер?

В этот день ей позволено практически всё, и она этим пользуется. Касается горячими ладонями его щек, заглядывает в глаза и улыбается — её улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. Он знает, что ей хочется от него услышать.

Произнести этих слов он не может. Он этого не чувствует. Он видит мир иначе, но она наверняка поймёт и это. Она единственная способна взглянуть на этот мир его глазами.

— Ты совершенна, дорогая, — шепчет он ей на ухо, когда она тянет его на себя. Его пиджак пропитывается кровью.

— Я достойна стать твоим шедевром? — она дрожит — не от страха.

— Ты, дорогая, — главная работа всей моей жизни, — он разрывает их странное объятие и встречается с ней взглядом. — И ты станешь настоящим шедевром.

Ему кажется, что в один момент в её глазах застывают слёзы. Он не успевает рассмотреть, замечает лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется к нему обратно и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но он позволяет ей и его. Она — первая и последняя его работа, способная диктовать свои правила.

— Я так люблю тебя, мастер, — она судорожно обхватывает его за плечи и шепчет — прерывисто, сбивчиво. Нервничает.

— Я знаю, — одним движением он заставляет её принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. — Ты не могла меня не полюбить.

Его работа с ней — тщательная и продуманная до мелочей. Он знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить её медленно сходить с ума, терять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах её души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и он прекрасно справился.

Короткие, неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Отчего-то ему хочется подарить ей несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится — её стоны не имеют ничего общего с болезненными.