Дочери Гнева. Печать ненависти - Мелина Боярова

Воздух вокруг Радомира потемнел, искажаясь, как над раскаленным асфальтом. Его вены вздулись, став черными, глаза превратились в провалы тьмы. Он смеялся, и этот смех причинял физическую боль.

— Смотрите! — ревел он. — Смотрите на истинную силу! Я стану Владыкой, и вы все склонитесь!

Люди в панике попятились. Даже Лютобор закрыл лицо рукой, не в силах смотреть на разгорающееся фиолетовое солнце. Магия Радомира давила на психику, вызывая первобытный ужас. Это был конец. Он собирался уничтожить городище вместе с собой и со всеми жителями.

Но я не чувствовала страха. Я чувствовала... голод.

— Гаяна, назад! — крикнул отец, пытаясь подняться.

Я не послушала. Шагнула вперед, проходя сквозь строй ошеломленных гвардейцев, и направляясь к фиолетовому вихрю на помосте. Для других он означал мгновенную смерть. Для меня гнев означал пищу. Моя пустота внутри требовала заполнения. Я была сосудом, который ждал этого момента.

— Ты хотел Гнева, дядя? — тихо спросила я, поднимаясь по ступеням. Мой голос утонул в реве магии, но Радомир услышал. Он дернулся, фокусируя на мне безумный взгляд.

— Дитя... — прохрипел он, скаля зубы. — Ты пришла сгореть первой?

Он выбросил руку вперед. Поток разрушительной энергии, способный испепелить камень, ударил мне в грудь. Толпа ахнула. Лютобор закричал мое имя.

Но я не сгорела.

Удар, которым он хотел меня уничтожить, впитался в кожу. Я распахнула внутренние барьеры, впуская эту силу. Она была горькой, ядовитой, полной ненависти и боли Радомира, но мой дар перемалывал ее, отделяя энергию от эмоций.

Я чувствовала, как вены наливаются мощью, а глаза начинают светиться тем же призрачным светом, но холодным и чистым.

— Что?.. — Радомир попятился, видя, что его атака не причинила мне вреда. — Это невозможно! Я Князь! Я контролирую силу!

— Ты ничего не контролируешь, — сказала я, делая еще шаг. — Ты просто паразит, присосавшийся к источнику, который тебе не принадлежит.

Я подняла руку и сжала пальцы, словно хватая невидимую нить. И потянула.

— Отдай.

Я ухватилась за поток, исходящий из медальона, и рванула его на себя. Радомир надрывно закричал. Завыл в ужасе, осознавая, что из него вытягивают душу. Но она ему уже давно не принадлежала. Фиолетовое пламя, окружавшее его, дрогнуло и устремилось ко мне, втягиваясь в ладонь.

Он пытался сопротивляться, цепляясь за остатки силы. Но Радомир — всего лишь чародей, играющим с божественным огнем. А я родилась в этом огне. Я выпивала его досуха. Забирала его чары, защиту, заемное могущество.

Медальон на его шее треснул и рассыпался в пыль.

Вспышка.

Последняя волна энергии вошла в меня, и на площади воцарилась тишина. Фиолетовый морок исчез.

Передо мной на коленях стоял старик. Не грозный тиран и могущественный чародей, а жалкий, трясущийся старик с редкими седыми волосами и безумными глазами. Он смотрел на свои руки, не узнавая их

— Пусто... — шептал он, царапая ногтями доски помоста. — Все ушло... Темно...

Я стояла над ним, чувствуя, как внутри меня бурлит океан украденной силы. Мне стоило огромных усилий не выплеснуть ее обратно, не разнести этот помост в щепки. Я сделала глубокий вдох, загоняя энергию в глубины подсознания, консервируя до лучших времен.

— Ты лишен силы, Радомир, — мой голос звучал гулко в абсолютной тишине. — Ты больше не чародей. И ты больше не князь.

Я повернулась к площади. Тысячи глаз смотрели на меня. В них больше не было страха.

Добромир поднялся на помост и встал рядом со мной. Он положил руку мне на плечо, и этот жест сказал больше, чем любые речи. Он признал меня и мою дикую силу.

— Власть князя Радомира закончилась! — провозгласил отец, поднимая свой топор. — Донское городище свободно!

Секунда молчания — и площадь взорвалась ревом восторга. Люди кричали, обнимались, бросали шапки в воздух. Чаростражи, еще минуту назад готовые убивать нас, срывали с плащей нашивки с личным гербом Радомира и бросали их под ноги.

Я посмотрела вниз, туда, где у подножия лестницы все еще стоял на коленях Андреас. Он не смотрел на ликующую толпу. Боярич смотрел на меня. И в его взгляде, очищенном от фанатизма, я увидела не ненависть, а глубокую, опустошающую печаль. Он потерял все, во что верил. Но он выжил. И это была заслуга человека, который сейчас пробивался ко мне сквозь толпу.

Лютобор поднялся на помост. Бледный, в помятом доспехе, успевшем побывать в серьезной мясорубке. Но в его глазах светилось то самое тепло, которое грело меня последние три года. Он встал по правую руку от меня, как верный страж. Как мой защитник.

Мы победили. Но глядя на сломленного дядю и поверженного Андреаса, я понимала — самое сложное только начинается. Нам предстояло не просто править. Нам предстояло исцелить этот город, отравленный ложью и страхом. И я верила, что мы справимся. Потому что теперь я точно знала, кто я такая.

Эпилог

Шум на главной площади не стихал. Люди, опьяненные свободой и осознанием того, что кошмар закончился, разожгли костры прямо на брусчатке, используя обломки трибуны Радомира и древки знамен с его гербом. Я слышала их песни — нестройные, хриплые, но живые.

Впервые за долгие годы Донское городище пело не гимны во славу узурпатора, а старые баллады о весне и солнце.

Я же искала тишины.

Крепостная стена встретила меня пронизывающим ветром, пахнущим гарью и приближающимся снегом. Здесь, на высоте птичьего полета, воздух казался чище.

Я оперлась локтями на холодный камень зубца, глядя на россыпь огней внизу. Мой дар, еще недавно гудевший от перенапряжения, теперь свернулся в клубок где-то в солнечном сплетении, сытый и довольный. Я больше не чувствовала чужого страха. Фоновый шум города изменился: из него ушла истеричная нота паники, уступив место гулу надежды и усталости.

Шаги за спиной я узнала бы из тысячи.

Тяжелые, размеренные, уверенные. Так двигается не наемник и не слуга. Так ходит хозяин своей судьбы. Лютобор встал рядом, не нарушая моего личного пространства, но достаточно близко, чтобы я ощутила тепло, исходящее от его тела.

Он молчал. Это было наше привычное, комфортное молчание, выкованное тремя годами жизни в лесной глуши, где лишнее слово могло стоить жизни.

— Ты должна быть там, — наконец произнес он низким, рокочущим голосом, сливающимся с шумом ветра. — Народ хочет видеть свою спасительницу. Княжну, которая вернула им солнце.

— Народ хочет видеть Добромира, — возразила я, не отрывая взгляда от горизонта, где черная кромка Диких земель сливалась с ночным небом. — Отцу сейчас нужнее их любовь. Он должен восстановить то, что разрушил брат. А я просто хочу дышать.