Дочери Гнева. Печать ненависти - Мелина Боярова

— Ты изменилась, Гаяна. Та девочка, которую я вез в повозке через лес, боялась собственной тени. А сегодня ты смотрела в глаза безумцу и выпила его силу до дна.

— Я все еще боюсь, Лют, — тихо призналась, поворачиваясь к нему. Его лицо казалось высеченным из гранита, но в серых глазах, обычно холодных, сейчас плескалось что-то мягкое, незнакомое. — Боюсь, что не справлюсь. Что гнев внутри меня однажды возьмет верх.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Огрубевшие от рукояти меча погладили ее удивительно нежно. Этот жест был настолько интимным, настолько неуместным для сурового воина, что у меня перехватило дыхание. Сердце, игнорируя мое хваленое спокойствие, забилось где-то в горле, гулко и часто.

— Не возьмет, — твердо сказал Лют. — Потому что ты не одна. Раньше я служил Радомиру, потому что верил в долг. Я стал цепным псом, которому приказывали кусать. Потом я служил тебе, потому что видел в тебе надежду. Я был твоим щитом.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, непривычные для его языка.

— Но сегодня, когда ты шагнула в этот фиолетовый огонь... Я понял, что мне плевать на долг. И на городище. Плевать на пророчество. Я испугался не за мир. Я испугался, что этот мир останется без тебя. И я в нем останусь без тебя.

Я смотрела на него, боясь моргнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Ветер трепал его волосы, на виске алела свежая царапина, но он казался мне самым красивым мужчиной на свете.

— Я люблю тебя, Гаяна, — выдохнул он, и эти слова прозвучали как клятва, тяжелее любой магической печати. — Не как княжну. Не как Дитя гнева. А как женщину, которая научила меня снова чувствовать.

Слезы, горячие и непрошенные, навернулись на глаза. Я шагнула к нему, сокращая разделявшие нас сантиметры, и положила ладони на его грудь, ощущая, как бешено колотится его сердце под доспехом.

— Я ждала этого три года, Лют, — прошептала, поднимая лицо к нему. — Три года в лесу, каждый раз, когда мы сидели у костра, я хотела услышать эти слова. Я тоже люблю тебя. И мне не нужен другой щит.

Он наклонился, накрывая мои губы поцелуем, голодным и страстным. В нем смешались вкус победы, страх потери и бесконечная нежность. Мир вокруг перестал существовать. Не было больше ни стен, ни чар, ни титулов. Только мы двое, стоящие на ветру, и тепло, разливающееся по венам, сильнее любого Всплеска.

Дни после победы слились в пестрый калейдоскоп событий. Донское городище, словно огромный зверь, просыпалось от долгой спячки, потягивалось и залечивало раны.

Отец, сбросив с себя образ лесного отшельника, с пугающей энергией взялся за управление. Он перекраивал саму суть власти. Совет кланов был распущен и собран заново. Теперь в нем сидели не те, кто накопил больше золота, а те, кто делом доказал верность городу в смутные времена.

Я стала его тенью, правой рукой. Мой дар позволял видеть ложь раньше, чем человек успевал открыть рот, и это делало меня идеальным судьей. Мы вычищали скверну Радомира без жалости, но и без лишней крови. Те, кто совершал преступления, отправлялись за стены восстанавливать разрушенные Слободы. Те, кто просто молчал и боялся, получали шанс искупить вину трудом.

С Андреасом мы встретились через неделю, на рассвете, у Северных ворот. В нем больше не было того безумного фанатизма, что вел его в бой на площади.

— Уходишь? — спросила я, подходя к его коню. Лютобор стоял в стороне, давая нам возможность попрощаться.

— Здесь мне нет места, Гаяна, — ответил он, проверяя подпругу. — Я слишком долго смотрел в кривое зеркало и верил, что оно отражает истину. Я чуть не убил единственного человека, который пытался меня спасти. Твой отец проявил милосердие, сохранив мне жизнь, но честь... Честь я должен вернуть сам.

Он вскочил в седло и посмотрел на меня сверху вниз. В этом взгляде сквозила печаль и, возможно, тень того чувства, которое когда-то могло стать любовью, но сгорело в огне предательства.

— Я отправляюсь на Дальние Рубежи. Туда, где твари лезут каждую ночь. Буду защищать границы. Может быть, кровь гневов смоет кровь невинных с моих рук.

— Береги себя, Андреас, — тихо сказала я.

Он кивнул, тронул поводья и, не оглядываясь, поскакал в серую хмарь утра. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как закрывается огромная глава моей жизни.

С Заряной все прошло иначе. Суд над кланом Волконских не был долгим. Их интриги, попытки стравить Казакоград и Донское городище, их роль в изоляции моего отца — все всплыло наружу. Добромир не предал их казни, но сделал то, что для таких людей страшнее смерти.

Я помню, как Заряна стояла в центре зала, бледная, но все еще гордая, в роскошном платье, которое теперь казалось нелепым маскарадом. Отец зачитал приговор: лишение статуса, конфискация имущества и блокировка источника.

Когда главный волхв городища наложил на нее Печать Безмолвия, она не закричала. Она просто осела на пол, как сломанная кукла. Без своих чар, без влияния рода, она стала никем. Пустым местом. Ее увели, и я не почувствовала злорадства. Только холодное удовлетворение от того, что зло вырвано с корнем.

Но жизнь — это не только суды и прощания. Жизнь — это стук молотков в новой чародемии, которую строили на месте старых казарм.

Славен, назначенный главным архитектором, сиял, как начищенный пятак. Он бегал по лесам, размахивая чертежами, спорил с Кузьмой о прочности балок и по вечерам валился с ног от усталости, но при этом светился от счастья. Ирия была рядом с ним.

Моя тихая, робкая подруга стала главой нового корпуса целителей. Я часто видела их вместе: они сидели на ступенях недостроенной башни, ели яблоки и смотрели друг на друга так, словно вокруг не существовало никакой разрухи.

А потом пришла зима. Первая мирная зима за многие годы. Снег укрыл шрамы города белым пушистым одеялом. Мы с Лютобором стояли у окна в наших покоях в княжеском дворце. Огонь в камине трещал, отбрасывая блики на стены, увешанные оружием — не для войны, а как память.

Я прижалась спиной к груди теперь уже мужа, чувствуя, как его сильные руки обнимают меня за талию. Лют стал не просто моим стражем. Он был воеводой, моим советником и моей душой. Мы официально скрепили союз неделю назад, без пышных торжеств, просто обменявшись клятвами перед ликом Древних Богов в Священном храме.

— О чем думаешь? — спросил он, касаясь губами моего виска.