Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

— Фума — наемники, — ответил Киба. — Мы были настоящим кланом, у нас была своя земля, кодекс поведения, союзники и враги. Я и мои товарищи специализировались на партизанской деятельности, шпионаже, иногда и на убийствах, но никогда не делали этого ради выгоды того, кто больше заплатит. Нашими предводителями и учителями были самураи, и наша земля была богата. Фума — просто убийцы, причем очень умелые, а их предводитель Котаро, которого они называют Демоном Ветра, считается экспертом в искусстве убийства. Его жертвы не замечают его приближения до последней секунды, до того, как он вонзает свои когти им в кишки и вытаскивает их наружу. Когда я убиваю, я убиваю быстро и беззвучно, Котаро Фума живет ради криков своих жертв. В этом разница между ними и мной. Это удовлетворяет твое любопытство?

— Даже чересчур, — ответил Мусаси. Фехтовальщик слегка побледнел и, наверно, не мог догадаться об ухмылке, скрытой маской демона.

Киба встал без предупреждения, но и без тревоги, и пересек тихую поляну. Если бы Фума были поблизости, они бы услышали их шепот, сказал он себе. Кроме того, если бы они устроили засаду, это означало бы, что меча здесь больше нет, и вся их миссия провалилась. Мусаси быстро последовал за ним, его гэта-сандалии висели у него на шее после того, как Киба пожаловался на шум от них.

Фехтовальщик постарел за ночь. Покров уверенности, который он носил последние тринадцать лет, был разорван во время вчерашнего боя, но Микиносукэ потянул за последнюю ниточку. Теперь от Мусаси Миямото осталась только оболочка. Киба жалел его. Кибу научили отгонять страх еще до того, как он научился бегать. Слишком юный, чтобы помнить подробности, он знал, что его первые годы в деревне Ига были посвящены оценке его потенциала как синоби, и он был признан достаточно хорошим. Когда Нобунага Ода приехал в Игу, Кибе было чуть больше двадцати. Еще не мастер ниндзюцу, но уже достойный синоби. Однако большинство своих навыков он приобрел в последующие десятилетия. Он оттачивал их, как будто они были мечом, со страстью, опытом и жаждой мести, которая никогда не была удовлетворена. Он никогда не был близок к смерти, и после тридцати лет борьбы с ней понял, что проклятие Нобунаги остается в силе. Для того, чтобы он мог спокойно умереть, потребуется кровь демона. Это, а также все его детские тренировки, сделали страх чуждым понятием для него, но не для Мусаси, и Киба искренне жалел его, хотя без колебаний лишил бы жизни, если бы тот оказался обузой.

— Достань его, — сказал Киба мечнику, когда они добрались до взорванного жерла пушки.

— Почему я? — спросил Мусаси жалобным тоном.

— Ты хочешь постоять на страже, пока я это делаю? — задал риторический вопрос синоби. — Я не прошу тебя владеть им, просто возьми его, и мы уйдем.

Мусаси с трудом сглотнул, когда перевел взгляд на дуло пушки, но оказался достаточно умен, чтобы не навлечь на себя гнев синоби. Он надел сандалии, чтобы немного приподняться, затем просунул правую руку в ствол до самого плеча.

— Его там нет.

— Ты дотянулся до конца? — спросил Киба.

— Нет, — признался Мусаси.

— Тогда возьми один из своих мечей и поковыряйся в чертовой пушке.

Мусаси убрал руку из пушки и положил ее на рукоять вакидзаси. Она дрожала. Киба видел, что мужчина хотел это сделать, но страх не позволял ему. Он был беспомощен.

Киба незаметно убрал короткий серп со своей поясницы, пока Мусаси боролся с самим собой, затем, со всей скоростью синоби, он схватил фехтовальщика за запястье и вонзил серп в ладонь мужчины, только кончик.

— Эй! — закричал Мусаси, отдергивая руку. — Зачем ты это сделал?

— Тебе больно?

— Конечно, больно, идиот-убийца.

— Ты злишься на меня?

— Я бы ударил тебя по лицу, если бы ты не носил эту дурацкую маску, — ответил Мусаси, и на его лице появилась ухмылка бойца.

— А ты сейчас боишься своего меча?

На этот раз Мусаси не ответил и, казалось, был не в состоянии вымолвить ни слова. Его рот приоткрылся, нижняя губа покраснела от того, что он слизал кровь с ладони.

— Ты покрыт шрамами, Мусаси, — продолжил Киба со всей мягкостью, на которую был способен. — Ты долго сражался, прежде чем страх парализовал тебя, и ты получал порезы, ножевые ранения и тычки. Ты часто проливал кровь, свою и их. Когда-то боль была твоим союзником. Вспомни всю ту боль, которую ты испытывал на тренировках, боль, которая заставляла тебя бороться за лучшую жизнь, и, конечно, боль от ударов клинков твоего противника; вся эта боль поможет тебе снова стать величайшим фехтовальщиком, которого когда-либо видела Япония. А до тех пор тебе просто нужно больше злиться, чем бояться, потому что эти две эмоции не могут уживаться в сердце одного человека.

— Черт возьми, — сказал Мусаси, — ты на самом деле такой понимающий. Я этого не ожидал.

— Я тоже не очень терпеливый, молодой человек, так что принеси мне этот меч, пока я не махнул на тебя рукой, — ответил Киба.

— Ради небес, не стоит быть таким раздражительным, — сказал Мусаси, без колебаний обнажая меч и засовывая его в пушку.

Клинок воина заскрежетал по внутренней поверхности ствола, затем раздался звук удара стали о сталь. Вдали продолжалась битва. За этим последовал громкий взрыв, похожий на свист пуль, а затем некоторое время ничего не было слышно. Киба предпочел бы тоже быть там, с девушкой, которая, казалось, не боялась его присутствия.

— Достал, — сказал Мусаси за секунду до того, как Ёсимото-Самондзи вылетел из пушки.

— Хорошо, — ответил Киба.

За все эти годы поисков несуществующих демонов Киба развил в себе чутье на все, что напоминало темную магию. Будучи синоби, он не верил ни во что из этого, поскольку его народ был экспертами в искусстве иллюзии. Но он мог распознать намерение проклятия, недоброжелательность, заключенную в каком-нибудь предмете, например, в веревке, на которой повесился человек, или в чаше, из которой был выпит яд. Самондзи вибрировал от такой злобы. Мусаси держал меч, ожидая, когда синоби его возьмет.

— Меч без сая, — сказал Киба с ухмылкой, которую Мусаси не мог видеть. — Оставь его у себя. Может быть, он тебя вылечит.

— Ты знаешь, что ты ужасный целитель? — ответил Мусаси, опуская меч. Его рука все еще дрожала, но не так сильно, как раньше. Может быть, подумал Киба, мне все-таки не придется лишать этого человека жизни.

Еще два выстрела ознаменовали продолжение битвы.

— Нам нужно уходить, — сказал Киба.

Они ушли тем же путем, что