Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Грима из-под тени плоской шляпы, и Грим, читавший чужих всю жизнь, прочёл наконец и этого — не до дна, дна у того не было видно, но достаточно. Малый не добивал не из милости. И не из слабости — слабый не опускает клинок перед раненым врагом. Малый не добивал потому, что узнал уже всё, что хотел, и мёртвый Грим не сказал бы ему больше, чем сказал живой. Живой Грим был ему интереснее мёртвого. Малый дрался не чтобы убить — чтобы понять, и, поняв, убивать стало незачем, как незачем ломать вещь, которую ты уже разглядел.

И Грим понял, что они с малым — одной арифметики.

Грим тоже не убивал, когда было незачем. Грим отпускал чужака в пустыне, потому что жрать его было невыгодно. Грим мерил каждый удар на «зачем», а не на «можно». И вот напротив стоял тот, кто мерил так же, — мягкий малый из чужого порядка, читающий взгляд, спрятанная сила за краем шкалы, — и не убивал Грима ровно по той причине, по какой Грим не убивал отпущенного: незачем. Двое расчётливых стояли в развороченном проулке, и каждый держал чужую жизнь на длине удара, и ни один не бил, потому что оба уже сосчитали, что бить невыгодно.

[Рекомендация: отступить]

В третий раз. И теперь Грим услышал её не как команду бежать от сильного — а как ту же холодную арифметику, что вели и он, и малый. Система не говорила «ты проиграешь». Система говорила: оставаться незачем. Ты не убьёшь его — шкала кончилась, ты видел. Он не убьёт тебя — ему незачем, он уже прочёл тебя. Драка исчерпана. Дальше — только трата. А ты не тратишь зря.

Грим свёл арифметику начисто, последний раз, как сводил перед прорехой.

Здесь нечего взять. Малого не съесть — за краем шкалы, и система велит прочь. Мир живых отнял оружие, давит светом и полнотой, рана медленно тянется, сила на исходе. Та половина, что была дома, что тосковала по свету, — даже она молчала теперь, придавленная болью и перегревом, и Грим знал, что договорится с ней после, в холоде, когда будет цел. Оставаться значило тратить. А он не тратил зря — в этом он был и хищник пустыни, и тот, кем стал.

Он отступил.

Не побежал — побежать значило бы признать страх, а страха не было, была арифметика. Грим развернулся — медленно, не показывая малому спину дольше, чем нужно, держа его в углу узкого зрения, — и пошёл прочь, к окраине, где тянуло холодом из затягивающейся прорехи, из своего, из холодного, из дома, который был домом не той его половине, а первой, исконной, хищной.

Малый не пошёл следом. Грим чувствовал его взглядом в спине — не угрозой, а тем же читающим вниманием, что и весь бой, — до самой прорехи. Малый смотрел, как Грим уходит, и не мешал, и Грим понял, что они разошлись не как победитель и побеждённый, а как двое, что свели один счёт и нашли его равным: никто никого не взял, потому что брать было невыгодно обоим.

У самой прорехи Грим обернулся — на миг, через узкую щель маски.

Малый стоял далеко, в развороченном проулке, маленький, тёмный, с опущенным красным клинком, и — Грим не был уверен, зрение врало на таком свету, — кажется, поднял свободную лапу. Не к удару. Просто поднял, ладонью к Гриму. Грим не знал этого жеста. Та его часть, что была родом отсюда, знала — и шевельнулась, и подсказала без слов, что это значит, и значило это не «вернись», и не «умри», а что-то тихое, чему в пустом языке не было места: вроде «иди с миром» и вроде «до встречи» разом, жест, которым провожают, не прощаясь насовсем.

Грим не ответил. Не умел. Отвернулся и шагнул в тёплую щель с холодными уже краями — обратно, в вечную белую ночь, унося в раскрытом плече чужой рез, в перегретой маске — усталость, а в той своей глуби, что молчала под болью, — мир живых, свет, тени, синее небо и малого в плоской шляпе, поднявшего ладонь.

Унося — пока помнил.

А помнить, он знал уже, оставалось недолго.

Глава 28.

Холод встретил Грима как своё.

Он вывалился из прорехи на песок — на родной, выстуженный, скользящий под лапой песок, — и тёплая щель сомкнулась за спиной, дохнув напоследок чужим, живым, и затянулась совсем, без следа, будто её и не было. Над Гримом стояла луна. Неподвижная, мёртвая, ровная, единственная, гвоздём вбитая в сумрачно-белое небо, лившая свой свет, который не бил, не резал, не двигался, — свет, к которому не надо щуриться. Грим стоял в нём, раненый, перегретый, остывающий, и ловил себя на том, что свет этот ему — облегчение. Глаза, обожжённые днём, отдыхали в мёртвой белизне. Тело, оглушённое полнотой, расправлялось в знакомой разреженности, где не давило ничего, где на день пути не было ни души, где Грим снова слышал бы чужого первым, появись чужой. Дом. Не тот, по которому тосковала растворённая глубь, — а этот, холодный, пустой, хищный, дом первой его половины, исконной, рождённой здесь из боли.

И всё же он обернулся к тому месту, где была прореха.

Её не было. Песок как песок. Грим смотрел на гладкую кость бархана, под которым только что сочилось иное, и уже не мог сказать точно, где именно надорвался мир. Минуту назад знал. Теперь — нет. Место заплыло в памяти так же ровно, как заплыл сам разрыв в ткани мира.

Начинается, — подумал Грим. И стал считать, пока было что.

—

Он лёг под склоном бархана, в его укрытии, — здесь, в мире без теней, и спрятаться можно было только за телом самой земли, не за тенью, которой не было. И отметил с холодком, что в проулке у него была тень, своя, чёрная, привязанная, — а тут снова нет, как не было никогда; мир живых дал ему тень и забрал, едва Грим вернулся. Лёг, дал телу затягивать рану — медленно, экономя силу, — и, пока тело работало, занялся тем, что было сейчас важнее раны: стал перебирать вылазку, складывать её в себя, вбивать, пока вбивалось.

Свет, сказал он себе. Не такой, как этот. Другой. Шёл отовсюду, двигался, был тёплый. И слово к нему — солнце. Грим повторил: солнце. Слово держалось. За ним вставало тёплое, дробное, нестерпимое,