Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Синее, сказал он. Небо было синее. Грим попробовал вызвать синее — и вызвал, ещё вызвал: цвет, которого нет в его мире, лёг перед внутренним взором, чистый, глубокий, с ползущим по нему белым. Держалось. Пока держалось.

Тени, сказал он. У каждой вещи была тень, отдельная, привязанная. И у него была. Держалось.

Полнота, сказал он, и тут уже пошло труднее: полноту он не умел вообразить даже там, стоя в ней, — как же удержать здесь, в разреженности, где нечем её подпереть? Полнота уходила первой. Грим ловил её — тысячи тёплых, давящих, со всех сторон, — и она утекала сквозь хватку, оставляя только слово «много» и тень ощущения, что «много» когда-то его оглушило. Само оглушение помнилось. А то, что оглушило, — нет. Грим сжал это слово, «много», как сжимают последнее, и почувствовал, что и оно мелеет.

Малый, сказал он. И вот тут он остановился и стал держать особенно крепко, потому что понял: малый — главное. Не свет, не синее, не тени — их Грим хотел сохранить, но без них прожил бы. А малого терять было нельзя.

—

Почему нельзя — Грим формулировал медленно, лёжа в тени, под мёртвой луной, остывая, и формулировал через силу: мысль приходилось ловить и держать, как держал он саму вылазку, потому что и она уже выскальзывала, и он торопился додумать её всю, пока было чем думать.

Потому что малый его разгадал.

За всё существование Грима никто не разгадывал. Его читали — как угрозу, как силу, как ранг, как добычу. Но читать снаружи и разгадать изнутри — разное. Малый в плоской шляпе заглянул в Грима глубже, чем Грим сам в себя заглядывал, и увидел там не пустой голод, а кого-то. Слои. Чужую жизнь, наваленную поверх голода. То самое, чего Грим в себе только нащупывал на ощупь, не умея назвать, — малый увидел сразу, спокойно, обмахиваясь веером. И значит, где-то в чужом тёплом мире остался единственный, кто знал, что Грим — кто-то. Не «что», а «кто». Знал лучше самого Грима.

И вот этого Грим терять не хотел больше всего. Потому что, пока есть тот, кто знает, что ты кто-то, — ты кто-то, даже если сам забудешь. А если забудешь и того, кто знал, — останется ли это знание хоть где-то? Малый — Грим понял это с холодной ясностью раненого, которому нечем себя обмануть, — был как зеркало, в которое Грим глянул единственный раз и увидел не зверя. И теперь зеркало унесли в тот мир, за грань, в затянувшуюся дверь, и Грим уходил от зеркала в свою белую ночь, и образ, который оно показало, тускнел с каждым шагом.

Запомни малого, — приказал себе Грим. Не свет. Малого. Шляпа, плоская, тень на глаза. Веер. Палка, что была не палкой. Красное, что резало быстрее зрения. И ладонь — поднял ладонь, в конце, не к удару. Запомни ладонь.

Он повторял это, лёжа в тени, как повторяют, заучивая, как вбивал когда-то в себя имена стаи, чтобы не стёрлись. Шляпа. Веер. Красное. Ладонь. Шляпа. Веер. Красное. Ладонь.

К утру — если в мире без смены дня и ночи есть утро, к тому условному сроку, за который рана затянулась настолько, что Грим смог встать, — он повторял уже: малый. В шляпе. Что-то про красное. Поднял что-то в конце.

Слои осыпались. «Ладонь, поднятая не к удару» стала «поднял что-то». «Красное, режущее быстрее зрения» стало «что-то про красное». Шляпа держалась — нелепая, плоская, она почему-то цеплялась крепче прочего, может, потому, что была нелепой, а нелепое цепляется. Но малый в этой шляпе истончался, выцветал, как выцвело лицо Скола, оставив только рог на виске да слово.

—

Грим встал и пошёл — в сторону, по азимуту без имени, прочь от заплывшего места, где была дверь.

И на ходу, шагая по гладкой кости песка, он впервые делал то, чего не делал никогда: боролся за память осознанно. Раньше забвение брало его исподволь, и Грим лишь замечал постфактум дыры — там был рог, тут было имя, а лица нет. Он считал съеденных, пока помнил, но считал обречённо, зная, что сотрётся, и не зная, зачем держать обречённое. А теперь он держал не обречённо — он дрался. За свет. За синее. За малого в шляпе. Не потому, что они были полезны — пользы в них не было ни на грош, свет не накормит, шляпа чужого малого не прибавит силы. А потому, что они были важны. Впервые Грим различил разницу между полезным и важным — различил телом, как различал всё, — и понял, что забвение стирает важное так же ровно, как полезное, не разбирая, и что единственный способ сохранить важное — держать его самому, всем собой, той сросшейся памятью, что разлилась по нему, как кровь.

Гонка с забвением перестала быть бегством. Стала боем — таким же, как с малым, только противник был не за краем шкалы, а внутри, в самой природе Грима, в том, как он устроен: дырявая бочка, черпающая и не способная наполниться. Малый это тоже увидел, Грим помнил — пока помнил, — что малый увидел в нём что-то текучее, неудержимое. Малый разгадал и это: что Грим забудет. И, может, потому и поднял ладонь, и, может, ладонь значила ещё и это — я запомню за тебя то, что ты потеряешь.

Грим остановился.

Эта мысль пришла не из арифметики — из той глуби, что была когда-то живой, и Грим не знал, его она или растворённого, и, как всегда, не сумел разделить. Но мысль была такая: где-то, за грань, в чужом тёплом мире, остался тот, кто помнит Грима. Помнит лучше, чем Грим будет помнить себя. И пока тот помнит — Грим не исчезнет весь, даже когда сотрёт в себе всё дочиста. Часть его будет жить в чужой памяти, в той, что не течёт, не дырявится, держит.

Это было странное утешение — и неверное, Грим понимал, что неверное: чужая память не его память, и помнить себя чужими силами всё равно что быть нёсенным, а не идти. Но в неверном утешении было зерно настоящего, и Грим за это зерно ухватился, потому что больше держаться было не за что.

Запомни малого, — сказал он себе ещё раз, последний, зная, что проиграет, и всё равно говоря. А если не запомнишь ты — запомнит он. Один из вас