Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

потому что любое движение значило бы выбрать, а выбрать значило бы предать одну свою половину ради другой, а Грим не умел больше делить себя на половины — он был целым, мучительно целым, целым из несовместимого.

[Среда: враждебна носителю]

Система проступила — третий раз за недолгий срок, и Грим прислушался, потому что выходила она теперь только о важном.

[Рейацу: маскируется средой. Обнаружение — снижено]

Грим понял не сразу, а поняв — усмехнулся бы, умей пустые усмехаться. Система говорила о том же, о чём он сам додумался: в полном мире его собственная сила терялась в общем гуле. Это работало в обе стороны. Здесь трудно услышать чужого — но и чужому трудно услышать Грима. Полнота, отнявшая у него оружие, дала взамен укрытие: тёмная капля в океане незаметна не оттого, что мала, а оттого, что океан велик. Грим, привыкший быть в пустыне заметным издалека — большим, чёрным, единственным, — здесь впервые мог стать невидимым. Не спрятаться — раствориться в избытке, как растворился в нём третий.

[Долго — нельзя]

И, после паузы:

[Проход: затягивается]

Скобки погасли.

Грим стоял ещё. Он знал теперь, что среда враждебна, что долго нельзя, что дверь домой — в холодное, в своё — затягивается за спиной. Знал, что разумный, мерящий пользу, шагнул бы назад немедля, пока проход не зарос, пока чужой мир не отнял ещё чего-нибудь. Знал и не двигался — потому что та его половина, что была дома, просила ещё мгновение, одно, последнее, постоять под живым светом, посмотреть на синее, на ползущее белое, на тени, привязанные к вещам.

И Грим дал ей это мгновение. Не из слабости — он сказал себе, что не из слабости, что просто читает чужой мир, как читал всё, из осторожности, чтобы знать. Но знал, что лжёт, и знал, что та половина знает, что он лжёт ради неё, и в этом тихом обоюдном знании было что-то, чего Грим не испытывал никогда: не охота, не выживание, не голод, не вина. Что-то тёплое и бесполезное, как солнце над сделанными стенами.

Он постоял ещё немного в тени, хищник из ночи, вернувшийся к свету.

А потом полнота мира дрогнула.

Где-то в гуле, в тысяче тёплых, ровных, безразличных искр, что-то сместилось — выделилось, обособилось, повело в его сторону. Не тёплое, как живые. Холодное и устроенное — как след на краях прорехи, как чужая чистая работа. Кто-то в этом полном мире был не из полноты. Кто-то умел читать гул так, как не умел Грим, — и вычленил из гула его, тёмную каплю, и теперь шёл смотреть, что за капля затесалась в океан, которого быть не должно.

Грим вжался плотнее в тень и впервые с входа открыл щели маски до конца — свет резанул по-прежнему, но теперь было не до рези: к рези привыкают, а к тому, что шло на него из гула, привыкнуть он не успевал.

Его нашли.

Глава 26. Тот, кто заметил.

Его нашли — и Грим, прижавшись чёрным к чёрному в тени стены, стал ждать, как ждал всегда: неподвижно, неотличимо от камня, переложив вес назад, в ту готовность, что выглядит покоем, пока не понадобится.

Тот, кто шёл, был не из полноты.

Это Грим понял сразу, тем чувством, что не подводило. Весь мир живых давил на него ровным тёплым гулом тысячи душ — а в гуле теперь двигалась прореха иного рода: холодная, собранная, устроенная. Не голод — Грим читал голод, голод гудел жадно, тянулся, у голода были края, обращённые внутрь, к собственной нехватке. Этот не тянулся. Этот шёл ровно, без жадности, неся в себе ту же породу силы, что Грим смутно ощутил на краях вскрытой двери, — не голод, а порядок. Связаны ли тот, кто прорубил проход, и тот, кто шёл сейчас, Грим не знал и знать не мог: сила была иная, лицо иное, общее в них было лишь одно — оба не отсюда, оба устроены, а не голодны. Дисциплина чужого мира, обретшая тело и идущая за ним, Гримом.

Синигами, — всплыло в нём слово, которого он не учил.

Грим замер над этим словом, как замирал над каждым, что приходило из растворённой глуби. Он не знал, откуда оно. Знал только, что оно верное, — так же верно, как было верным «солнце», как было верным «дом». Та его часть, что была родом отсюда, знала здешних хозяев и звала их по имени: синигами. Те, кто правит мёртвыми. Те, кто режет таких, как он. Грим не помнил, чтобы видел синигами. Но что-то в нём помнило — и это что-то не тянулось к идущему, как тянулось к свету и теням. Это что-то его боялось. Не телом — телом Грим не боялся ничего. Глубже. Древней памятью добычи о том, кто на неё охотится.

Идущий вышел из-за угла проулка и остановился, не приближаясь.

—

Он был мал.

Это поразило Грима первым — и тут же насторожило сильнее всего прочего. Идущий оказался невелик: вдвое ниже Грима, втрое легче, без когтя, без клыка, без брони — мягкое прямоходящее существо, замотанное в тёмное, с прикрытым лицом, с какой-то нелепой плоской штукой на голове, бросавшей тень на глаза. В лапе — палка. Длинная прямая палка, упрятанная в ножны, бесполезная на вид. Существо стояло, опираясь на эту палку, как опираются на посох от усталости, и обмахивалось второй лапой — маленьким сложенным веером, медленно, лениво, будто пришло не на охоту, а отдохнуть в тени.

И всё в Гриме, вся его арифметика, выкованная сотней схваток, сказала: бей. Мал, мягок, открыт, безоружен по сути — палка в ножнах не оружие, веер не оружие. Один удар хвоста, одно серо — и нет идущего. Голод, дремавший под оглушением, шевельнулся: вот добыча, слабая, глупо подошедшая вплотную, бери.

Грим не ударил.

Не из зарока — зарок касался лиц своих, а это было лицо чужого мира. Не из милости — милости в Гриме не водилось. Он не ударил потому, что та же арифметика, что кричала «бей», тут же, следом, холодно поправила саму себя: слишком мал. Слишком открыт. Слишком спокойно стоит. Никто не подходит к большому чёрному в тени вот так — без страха, без стойки, обмахиваясь, — если у него нет причины не бояться. А причина у того, кто не боится большего, одна: он сильнее. Спрятанной силой. Той, которую ты не видишь, пока она