Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Глава 24. След чужого.

Грим почуял его за день пути. Не запах — у пустыни нет запахов, которые стоило бы помнить, песок пахнет песком, а кровь, пролитая на песок, пахнет недолго и скоро становится частью песка, как становится частью всего, что здесь умирает. Не звук — звук Грим читал лучше всего, всю жизнь читал тишину пустыни по её оттенкам, по высокому визгу далёкой охоты, по низкому рёву крупного, по мёртвому безмолвию места, которое все обходят. Но это был не звук. Что-то третье, для чего у него не было названия, потому что он встречал такое впервые: в ровной ткани мира появилась прореха. Не дыра в песке, не провал гряды, не расщелина — прореха в самой плотности здешнего воздуха, в том непрерывном сумрачном гуле, из которого был соткан Уэко Мундо. Будто кто-то взял мир за край и надорвал, и через надрыв сочилось иное.

Грим остановился. Повёл маской — медленно, новой своей маской, узкой, замкнутой, дающей остроту вместо широты. Прислушался не ухом — всем собой, той новой полнотой, в которой теперь жила и память третьего, и сам третий, ставший им, разлитый по нему без шва.

И полнота отозвалась.

Это было странно до холода: какая-то его часть — растворённая, без лица, без голоса, та, что прежде была третьим, а теперь была просто Гримом в одном из его неразличимых слоёв, — узнала прореху. Не умом. Глубже. Так узнают давно забытое место не по приметам, а по тому, как ёкнуло внутри прежде всякой приметы, прежде чем глаз успел разобрать, что перед ним. Грим не помнил, чтобы видел подобное. В его памяти — а память его теперь была обширна, вместила чужое, вместила взгляды, которых у него не было, — такой прорехи не значилось. Но что-то в нём помнило помимо памяти. Что-то, впитавшееся вместе с третьим, что-то из той древней глуби, которую Грим за собой не знал и не смог бы назвать словом, шевельнулось и сказало без слов, одним только толчком узнавания: это иное. Это не отсюда. И ты — тоже когда-то был не отсюда.

Кто это сказал, — толкнул Грим в свою полноту.

Никто не ответил. Возражать и подсказывать стало некому — он сам был и тем, кто спрашивает, и тем, кто знает, и узнавал теперь, что это разные «он», сросшиеся в одного, и что между ними не дозваться, потому что дозваться можно только до отдельного, а отдельного не осталось. А знал он теперь вещи, которых не учил, помнил места, где не бывал, и это была цена сросшейся памяти, цена, которую Грим заплатил, не зная её размера: вместе с памятью третьего в него вошло и то, что третий помнил до Грима — древнее, лесное, и ещё дальше вглубь, за Лес, туда, где у Гримовой памяти не было дна. Что там было, Грим не знал; знал лишь, что та глубь откликалась на прореху, как откликается на знакомое то, чему ты не помнишь имени. И этот древний слой теперь тоже был Гримом, тонким, неотделимым, и тянулся к прорехе — не как к дому, дома Грим не знал, а как тянется к свету то, что слишком долго пробыло в темноте.

Грим пошёл на прореху.

Он сказал себе, что идёт читать чужой след, как читал всегда, по приметам, из осторожности, чтобы знать, что за сила появилась в его мире. Это была правда — но не вся. Под этой правдой, ниже арифметики, шевелилось то, чему Грим не давал имени: ему хотелось туда. Не за добычей. Просто — туда. И он шёл, делая вид перед самим собой, что идёт из расчёта, и зная, что делает вид, и не умея остановиться, потому что та его часть, что хотела, была теперь он сам, а себе не прикажешь не хотеть.

—

Вблизи прореха была не похожа ни на что в его мире.

Уэко Мундо весь состоял из одного — из белизны и сумрака, из мёртвого ровного света неподвижной луны, из песка, что не кончался никогда и был везде одинаков, из гряд и провалов, сложенных из того же песка, только вздыбленного или просевшего. Мир Грима был сделан из единственного вещества в единственном свете, и Грим, рождённый в нём, не знал, что бывает иначе, как не знает рыба, что бывает воздух. А прореха была тёмной щелью с тёплыми краями, и из неё тянуло. Не холодом — пустыня была холодной, к холоду Грим привык, холод был его воздухом. Из щели тянуло жизнью: плотной, тёплой, перенасыщенной, такой густой, что Грим, привыкший к разреженному голоду своего мира, где каждая живая искра наперечёт и далеко отстоит от другой, ощутил эту густоту как удар по чему-то, чего у него не было, — по чутью на тёплое, на живое-живущее, какого у хищника из вечной ночи быть не могло, потому что в его мире не было ни тёплого, ни живого в этом смысле, а было только мёртвое да голодное. Удар пришёлся не по телу. По тому слою, что был когда-то третьим, а до того — кем-то живым. И этот слой отозвался болью узнавания, тоской без причины, тягой, которой Грим не понимал и от которой не мог отвернуться.

Края прорехи были обработаны.

Это Грим понял сразу, как понимают чужую работу те, кто сам умеет работать, — по следу инструмента, по ровности там, где случайность дала бы рвань. Надрыв не был случайным. Мир не рвётся сам, как не рвётся сама толстая шкура; чтобы его вспороть, нужна сила и нужно умение направить силу в одну точку. Кто-то вскрыл мир — намеренно, умело, оставив по краям след силы, незнакомой Гриму до оторопи. Не сила пустого — пустых Грим читал, как читал тишину пустыни, по оттенку голода и воли, по тому особому голодному гулу, что издаёт всякая дыра вместо сердца. Эта была иной. Холоднее. Строже. Устроеннее — будто за ней стоял не голод, а порядок, расчёт, чья-то выученная, отточенная точность, дисциплина, какой в пустыне не водится, потому что пустыня дисциплины не требует и не растит. Тот, кто прорубил эту дверь, делал это не впервые — рука не