Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Скол, — сказал третий. — Это рог Скола. Ты вёл его. Ты съел его. Это его рог.

— Скол, — повторил Грим. Не вслух — внутрь. Слово легло на обломок и почти прицепилось, и за словом качнулось что-то: бок о бок. Делил честно. «Я выбрал тебя нести меня». А лицо — не пришло. Слово было. Обломок был. Лица не было. И Грим понял с холодной ясностью, что забвение уже начало свою тихую работу — не дожидаясь, пока он оправится, не щадя того, кто только встал. Оно не делало пауз. Оно стирало всегда, как луна светила всегда, и спорить с ним было всё равно что спорить со светом.

Грим опустил руку.

Он стал осматривать себя — не из тщеславия, пустые не знают тщеславия, а как осматривает оружие тот, кому им сейчас жить: что цело, что нет, чему можно верить. И тело отвечало ему, грань за гранью, и каждый ответ был меткой. Не украшением — меткой, зарубкой на том, кем он стал, сделанной из тех, кого он съел.

Правое плечо нёс щиток — гладкую костяную пластину, вросшую в шкуру. Панцирные. Двое шли в стае Скола, оба были крепки, оба верили рогатому вожаку, оба легли под зубами Грима в тот день, когда он перегрыз всё, что его держало. Грим тронул пластину когтем — она отозвалась глухо, как отзывается кость, ставшая бронёй. Под этой костью когда-то жил кто-то, кто доверял. Теперь она защищала того, кто доверие предал. В этом была насмешка, которую Грим ощущал, но не умел назвать.

Бок, рядом со старой змеиной полосой, перечёркивала линия — тонкая, светлее шкуры. Старик. Тот, что говорил мало и видел много, что умел читать пустыню лучше молодых и оттого жил дольше прочих — пока не встретил Грима, против которого опыт не помог, потому что Грим был не из тех бед, что старик научился предвидеть. На хвосте, у самого навершия, темнел коготь чужого цвета — давний, ещё не из стаи Скола, из тех времён, когда Грим жрал, не зная имён, и оттого тех, ранних, не помнил вовсе: их и забывать было нечего, они вошли в него безымянными. Змеиная полоса. Пластины жабы. Кривизна хвоста, что осталась с того дня, когда хвост ему перебили и он отрос неправильным.

Грим стоял, читая себя, как читают чужую могилу, — и понимал, что это и есть могила. Что он носит на себе всех, кого предал, не как трофеи — трофеями хвалятся, выставляют напоказ, ими меряются перед другими, — а как носят то, что нельзя снять. Кладбище. Ходячее кладбище своей стаи, и сторож этого кладбища — он сам, и он же тот, кто всех туда уложил. Сторож и убийца в одном теле, и тело это сложено из убитых. Грим не знал другого существа, устроенного так. Может, такого и не было. Может, он был один на весь мир — могила, которая ходит и помнит своих мертвецов, пока забвение не сотрёт и память о том, что они были.

Ты опять считаешь их, — сказал третий.

Считаю, — толкнул Грим.

Зачем? Ты их знаешь. Ты носишь их каждый день.

Затем, что скоро не буду знать. Считаю, пока помню, что считать.

Третий смолчал. В его молчании Грим расслышал согласие — то холодное согласие, которым третий соглашался редко и оттого веско. И в этом же молчании Грим уловил то, чего не хотел улавливать: третий устал. Не словами — самим тоном, тусклостью, что стала глубже прежней. Будто огонь, державшийся в выгоревшем черепе, начал давать меньше света. Грим отметил это и отложил. Сейчас было не время. Сейчас надо было встать на ноги — в прямом, телесном смысле встать, обжить новое тело, понять его пределы. Тревогу о третьем он отнёс на потом, как относят всё, что не убьёт тебя в ближайший час.

И тогда — впервые с того дня — проступила система.

Она молчала долго. Грим уже почти отвык от неё: в книге его жизни она была громким соавтором, она вела его по лестнице, ставила задания, мерцала рангами в углу зрения, считала за него мир на «сильнее — слабее», подсказывала, толкала, мерцала «да» и «нет». А потом он перерос лестницу, и считать стало нечего, и она затихла. Затихла так, что Грим начал думать, не ушла ли совсем — не отвалилась ли вместе с тем, кем он был, не осталась ли там, на гряде, где он сказал великое «Нет» и тело его не послушалось.

Не ушла. Проступила — скупо, холодно, в сухих скобках, как всегда:

[Перестройка завершена]

И, помедлив, будто сама не зная, как назвать то, чем он стал:

[Стабильность: не достигнута]

Грим смотрел на эти слова и понимал, что система впервые говорит ему не про силу. Раньше она всегда мерила вверх — выше, дальше, больше, сильнее. Каждое её слово было ступенькой. А теперь она сообщала ему изъян. Стабильность дрожала. Тело сделалось плотнее, чернее, страшнее — но внутри, в самой сердцевине, где у крепких существ есть стержень, на который всё нанизано, у Грима был не стержень, а дрожь. Перерождение дало ему форму и не дало опоры. Держать его изнутри было некому: голоса, что наполняли его прежде, давали ему ту самую внутреннюю тягу, тот хор, против которого он рос, — он сам и съел в бунте, а из съеденных остался один третий, и одного третьего не хватало, чтобы держать целое. Грим был как башня, выстроенная выше, чем держит фундамент. Стоит — пока не дунет.

Я знаю, — толкнул Грим системе, хотя система не спрашивала. Знаю, что дрожу. Скажи что-нибудь, чего я не знаю.

Система не ответила. Она не отвечала на такое. Она вообще, понял Грим, теперь будет говорить редко — не потому, что ей нечего сказать, а потому, что говорить осталось только о важном, а важное случается нечасто. Громкий соавтор стал редким свидетелем. И Грим, к собственному удивлению, поймал, что эта редкость ему по душе: к голосу, который звучит редко, прислушиваешься. К тому, что бубнит всегда, — глохнешь. Может, думал Грим, оттого он и не услышал вовремя, когда хор внутри него вёл его не туда, — слишком привык к гвалту, перестал различать в нём слова. Теперь гвалта не было. Был один редкий холодный голос, и Грим решил, что будет слушать его внимательно — раз уж тот заговорил.

[…]

Скобки погасли. Система ушла