Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

И на этой высоте не было никого.

Только он. И тусклый огонь, обещавший помнить. И пустыня до горизонта, белая, ровная, равнодушная, как в первый день, — только в первый день он шёл к ней голодным и пустым, не зная мира, а теперь шёл сытым и пустым, зная его слишком хорошо.

«Куда теперь?» — спросил третий. Тихо. Тот же вопрос, что задал в финале выхода из пустыни, — «что дальше». Тогда Грим не ответил, просто сделал шаг. Теперь — ответил.

Не знаю, — сказал Грим. Но не вверх. Хватит вверх. Я поднимался всю свою жизнь и на вершине съел всех, кто поднимался со мной. Дальше — не вверх.

«А куда?»

Грим не ответил. Не потому что не хотел — потому что не знал, и впервые незнание это было не пустотой цели, как на пороге A, а чем-то другим. Не «незачем». А «не так». Он не знал куда — но знал, как больше нельзя. Это было меньше, чем цель. Но это было его. Единственное, что осталось его, кроме брони из чужих смертей.

Он сделал шаг. По белому песку. Не на юг, не на запад, не вверх. В сторону. Прочь от лестницы, прочь от низины, прочь от того, кем стал, — зная, что не уйти, что броня на плечах, что рог обломан, что забвение придёт, — и всё равно делая шаг, потому что стоять было нельзя, а вверх он зарёкся.

Песок просел под ногой. Оставил воронку.

В воронке — Грим не оглянулся, но знал — отражалась луна. Та же.

И больше — никого.

Глава 21. Пробуждение.

Грим не помнил, как упал. Это было первое, что он понял, вернувшись: что между «стоял на гряде» и «лежит на боку в холодном песке» — провал, вырезанный кусок, которого не достать. Не сон — сна пустые не знают. Что-то другое. Тело перестраивалось само, без спроса, и на время перестройки выключило того, кто им владел, как гасят лишний огонь, чтобы не мешал работе. Грим лежал и собирал себя из этого провала — медленно, по краю, как когда-то, в самом начале, собирал по хвосту и четырём лапам. Только тогда он рождался. А теперь — возвращался в то, что без него родилось заново.

Возвращение шло не разом. Сперва вернулась тяжесть — ощущение собственного веса, придавившего бок к песку. Потом холод — снизу, от земли, ровный, проникающий. Потом луна — он не видел её, лёжа мордой в песок, но знал, что она там, на месте, потому что свет её был всюду, мёртвый и неподвижный, и по этому свету Грим всегда отличал, что не ослеп. И только последней вернулась мысль — та, что делала Грима Гримом, а не просто грудой плоти, дышащей на остывшем песке. Мысль пришла поздно, как приходит хозяин в дом, где слуги давно встали и затопили: тело уже работало, а тот, кто им владел, ещё досыпал.

Луна стояла на месте. Гвоздём, вбитым в небо, неподвижная, как всё в этом мире. По ней Грим понял, что прошло не так много, — луна не двигалась никогда, но песок под ней успевал остыть или нагреться, и сейчас песок был холодный, выстуженный до самой кости, а значит, он пролежал долго. Достаточно, чтобы тепло перерождения ушло в землю. Достаточно, чтобы кто-нибудь голодный нашёл его лежачим и попробовал на зуб, — и то, что никто не нашёл, сказало Гриму больше о здешней пустоте, чем сама пустота. Места, где он лёг, обходили стороной. Даже падальщики чуяли, что тут лежит не падаль.

Он встал.

Встал — и первое же движение сказало ему, что тело чужое. Не чужое-враждебное — чужое-новое, как новой бывает разношенная не тобой обувь: вроде по ноге, а ступаешь иначе. Грим качнулся. Поймал равновесие раньше, чем успел подумать о равновесии, — тело знало само, тело уже умело то, чему он ещё не научился в нём, и это было хуже всего: оно опережало его, как опережает чужая рука, которой ты только думаешь двинуть. Он сделал шаг — и шаг вышел длиннее, чем он рассчитал. Ещё один — короче. Тело и хозяин не совпадали на волос, и этот волос Грим чувствовал в каждом движении, как чувствуют камешек в подошве: жить можно, но не забыть.

Стой, — сказал третий. Тускло. — Не торопись. Привыкни сначала.

Грим замер. Послушался — не третьего, себя: третий лишь сказал вслух то, что Грим уже знал. Замер и стал привыкать. Перенёс вес с лапы на лапу, медленно, чувствуя, как новые сухожилия принимают нагрузку, как иначе ложится центр тяжести — ниже, чем прежде, плотнее, ближе к земле. Повёл хвостом — и хвост отозвался тяжестью, какой не было: на конце набрякло навершие, костяная булава, и хвост теперь был не противовесом, а оружием, которое надо учиться носить, чтобы оно не носило тебя. Грим качнул им раз, другой, привыкая к новому маятнику собственного тела.

Он был другим. Это он чувствовал, ещё не видя, — по тому, как ложился вес, как держала спина, как тяжёл стал хвост на конце. Чернее. Плотнее. Маска на лице больше не дышала трещинами, как раньше: она затвердела, замкнулась, стянулась в камень, и прорези, через которые он смотрел на мир, сузились до щелей. Мир сквозь них стал уже — но и резче, будто его обрезали по краям, оставив только то, что в середине, и середину сделали острее. Грим повёл головой, пробуя новый обзор. По бокам теперь была тьма — там, где раньше что-то да виднелось. Зато впереди, в узкой полосе, всё сделалось отчётливым до последней песчинки. Тело отняло у него широту и взамен дало остроту. Хищнику, что бьёт вперёд, обмен был выгоден. Грим не был уверен, что хотел такого хищника из себя сделать. Но его не спрашивали.

Зачесался левый висок.

Грим потянулся к виску — неловко, передней лапой, той, что годилась для опоры, не для тонкого, — и тронул кость коротким когтем. Под когтем была кость, и в кости — чужое. Обломок. Изгиб, вросший в его лицо, ставший частью его маски. Грим не помнил, чей. Помнил, что должен помнить, — а самого не помнил, и от этого не-помнения тянуло холодом сильнее, чем от