Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

у ног, — как видел когда-то отражение драконьей морды впервые. На правом плече — пластина, которой не было: широкая, тяжёлая, формой как сросшийся щиток. Панцирные. Те, кого он не ел, — но он съел тех, кто ел таких, как они, и память сошлась в плоти. На боку, рядом со старой змеиной полосой, — новая линия, тонкая, мудрая, как трещины на маске старика. А над левым виском маски, там, где у Скола был обломанный рог, — у Грима проклюнулся рог. И обломился сам, на середине, неровным сколом. Как у Скола. Имя Скола было «камень, расколотый и сросшийся». Теперь Грим носил его слом на собственном черепе.

Кладбище стало бронёй.

Грим носил их. Всех, кого съел, кого любил, кто доверился. Не голосами больше — голосов не осталось. Плотью. Бронёй. Силой. Он стал тем, на что смотрел в кровнике в той схватке у гряды: существом, чьё тело — наслоение чужих лиц, чужих смертей, надёрганных и вросших. Только кровник носил чужих. А Грим носил своих.

[Аномалия зафиксирована] [Ранг: ?] [Параметр вне таблицы эволюции] [Запрос классификации... ошибка] [Ранг: A+ (присвоено условно)]

Система сбоила.

Грим смотрел, как окна мерцают, гаснут, переписываются. Впервые за всё существование система не знала, что он такое. Лестница рангов — E, D, C, B, A, — по которой она вела его с первого дня, не предусматривала этого. Накоплением такого не берут. Выбором — он отказался. Он вырос путём, которого в системе не было: сожрал то, что было им самим, и стал больше за счёт того, что стало меньше. A+. Присвоено условно. Потому что назвать иначе система не умела, а оставить без имени — не могла.

Даже она. Даже система, отвечавшая «[Запрос отклонён]» на «Что я?», — теперь не отвечала, а ошибалась. Не отказывала. Не знала.

«Поздравляю», — сказал третий. Тихо, из опустевшей темноты. Единственный голос. «A+. Ранг, которого нет. Ты сделал то, чего не делал никто из тех, кого я знал, — а я знал многих, я ведь жил, Грим, давно, в стае, которая меня и сожрала. Ты перерос лестницу. Стал сильнее, чем позволяет ступень. И заплатил единственным, чем нельзя расплачиваться, — теми, кто тебя держал.»

Грим молчал. Стоял на гряде, A+, аномалия, сильнее, чем когда-либо, — и чувствовал то, чего раньше не было.

Стабильность дрожала.

Не падала — но и не стояла. Раньше её держали изнутри: квест дал дно пятьдесят, маска — семьдесят, и сверх того держали согласные, Скол повышал её одним своим присутствием, старик, молодой. Теперь держать было некому. Грим был сильнее любого Аджукаса в пустыне — и неустойчивее, чем был на B+, потому что сила пришла, а якорь ушёл. Воля стояла на самой себе, без подпорок, голая, как в первый день. Только в первый день за спиной было ничто, а теперь — кладбище.

Он понял цену до конца. Согласные не просто отдавали силу, когда он их съел. Они держали — пока были живы внутри. Сожрав их, Грим получил их силу и потерял их опору. Стал выше — на земле, которая под ним же и осыпалась.

Зачем ты остался, — толкнул Грим третьему. В пустоту. Все ушли. Почему ты — нет.

«Не знаю», — сказал третий, и впервые это была правда без подвоха, голая, как Гримова воля. «Может, ты в последний миг не тронул меня — оставил остаток воли на одного. Может, я успел отступить, я всегда умел отступать, оттого и был опаснее прочих. А может — чтобы остался кто-то, кто помнит. Ты теперь забудешь, Грим. Не сразу. Но забудешь — кого съел, как их звали, что Скол кормил тебя собой дважды. Голод стирает не только голоса. Он стирает память о них. Через сто лет ты будешь носить обломанный рог и не помнить, чей он. Как кровник носил рубца и не помнил.»

«Я останусь, чтобы помнить за тебя. Это всё, что я могу. Худший из голосов — последний из голосов. Смешно.»

Грим стоял под луной, и впервые за двести с лишним дней ему некому было сказать «тяжело» и услышать «нам тоже». Паучий сказал это однажды — паучий был съеден. Скол отвечал ему изнутри — Скол был съеден. Молодой смотрел его глазами — съеден. Череп, который был полон до краёв целым племенем, был пуст, как пустыня, и в пустоте горел один тусклый огонь, обещавший помнить то, что забудет сам Грим.

Он пошёл.

Не на юг, где когда-то были спины ушедшей стаи, — там клюв и два панцирных брели, не зная, что глаза их вожака он переварил в эту вот пластину на плече. Не на запад, куда уходил рубец, доверявший правильно. Просто пошёл — A+, аномалия, хищник вне лестницы, неся на себе тех, кого любил, бронёй, и не неся в себе никого.

По дороге он прошёл место, где осыпался Скол.

Узнал — по форме гряды, по низине, где двое стояли спина к спине против восемнадцати. От Скола не осталось ничего. Заплаток в песке — как от рубца, которого Грим хоронил кистью, — не было. Потому что рубца он отпустил в ничто, в чистый покой, под песок. А Скола — съел. Сколу не досталось даже песка. Скол был здесь, на плече, в обломанном роге, в дрожащей стабильности, в холодеющей за щелями маски желтизне. Не в могиле. В Гриме.

Грим остановился над пустой низиной. Хоронить было нечего. Он сам стал могилой — ходячей, растущей, забывающей.

Я берёг лица, — подумал он. Не оправдываясь — третий был прав, оправдываться поздно и нечем. Просто называя, последний раз, пока помнил. Я хоронил чужие маски в песке, чтобы не носить их, не помня имён. Я не съел рубца. Я встал поперёк стаи за молодого. Я держал зарок против двадцати пяти тысяч очков, против тепла, против Скола. Лиц снаружи я не тронул ни одного.

А своих — съел всех. И зарок мой цел. И в этом всё.

Луна стояла в зените. Та же.

Грим поднял к ней маску — новую, отвердевшую, замкнутую, с обломанным рогом Скола, — и не нашёл в себе того, что находил прежде. На B+ он смотрел на луну и спрашивал систему «что я такое». На A, на пороге ранга, смотрел не на луну, а сквозь, на наблюдателя, с любопытством. В первый день просто стоял под ней, безымянный, и начинал.

Теперь смотреть было не для кого и