Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Грим остался один. Один — под неподвижной луной, в новом теле, на остывшем песке, с дрожью вместо стержня, с кладбищем на спине и одним тусклым голосом в выгоревшем черепе. Стая Скола ушла на юг — клюв и два панцирных, живые, не знающие, что глаза их вожака теперь смотрят из Грима пластиной на плече. Лестница осталась на западе. «Вверх» он зарёкся. «Назад» не было — назад вёл только к месту, где он всех уложил, к низине, пропитанной тем, чего Грим не хотел нюхать снова.

Оставалась сторона.

Грим не знал, что там, в стороне. Сторона — это не юг, где живые, не запад, где лестница, не вершина, куда он сказал «нет». Сторона — это направление без имени, азимут, которого нет на карте мира, единственное место, куда можно идти, не предавая ни «нет», ни тех, кого носишь. Идти в сторону значило идти никуда. Но «никуда» было сейчас честнее всякого «куда», и Грим выбрал честность — не потому, что любил её, а потому, что лгать себе означало бы стать тем, кто лжёт, а Грим ещё не решил, станет ли им. Он многого ещё про себя не решил. Перерождение перекроило ему тело, но не ответило ни на один вопрос о том, кем теперь это тело населено.

Куда? — спросил третий. Тускло, но не равнодушно. Так спрашивает тот, кто пойдёт следом, куда бы ни ответили.

Грим повернул голову на сторону — туда, где барханы уходили в ровное никуда, спёкшиеся, старые, нетронутые.

Туда, — толкнул он. Пока туда. Дальше посмотрим.

И сделал первый шаг новым телом — качнувшись, поймав равновесие раньше мысли о равновесии, неся на спине кладбище, в черепе — голос, на виске — чужой рог, под рёбрами — дрожь. Шаг вышел длиннее, чем он рассчитал, — тело опять опередило. Грим не стал бороться. Подстроился. Сделал второй короче, третий — в самый раз. К четвёртому тело перестало быть чужим — стало просто новым, а новое Грим умел обживать: он всю свою короткую жизнь только и делал, что обживал то, чем становился. Сначала ящером. Потом крупнее. Потом Гиллианом. Потом этим — безымянным, вне лестницы, чернее некуда. Каждый раз тело менялось, и каждый раз Грим заново учился быть в нём, и каждый раз учился быстрее. В этом, может, и состояло единственное его постоянство: не форма, не сила, не имя — а упрямое умение освоиться в любой шкуре, в какую его загонит мир.

Луна стояла гвоздём. Песок скользил под лапой, не проседая.

Грим шёл в сторону, и это было начало — второе за его существование, и на этот раз он встречал его не воплем новорождённого, а молчанием того, кто уже знает, как дорого обходится каждый шаг, и всё равно делает следующий. Первый раз он родился из боли и не знал ничего. Второй раз он встал из перерождения и знал слишком много — знал цену, знал вину, знал, что несёт на спине, знал, что забудет это, и знал, что будет драться с забвением до последнего, хоть и не знал зачем. Может, затем, понял Грим, делая ещё шаг, что помнить — это всё, что у него осталось своего. Сила была телесной, чужой, данной перерождением. Зарок касался других. А память — память была только его, и стереть её значило стереть последнее, что отличало Грима от всех, кто шёл по этой пустыне налегке, не неся никого.

Он не пойдёт налегке.

С этой мыслью — твёрдой, как навершие на хвосте, — Грим и двинулся в сторону, в никуда, в начало, которого сам себе не обещал.

Глава 22. Растворение.

Третий начал исчезать не сразу и не весь.

Сперва Грим заметил мелочь: он подумал то, что обычно говорил третий, — и третий промолчал. Не потому, что был не согласен. Потому, что говорить было нечего: Грим уже сказал это сам, внутри, его собственным толчком, в его собственном складе. Мысль пришла в форме третьего — тусклая, помнящая, чуть отступившая вглубь, — но пришла как Гримова. Будто Грим на миг подумал чужим голосом и не заметил шва.

Он заметил после. Остановился посреди шага, на старой спёкшейся кости песка, и попробовал позвать:

Третий.

Здесь, — отозвался тот. Тускло. На месте.

Грим успокоился — и зря. Потому что через сотню шагов это повторилось — только всплыло не своё и не из стаи. Всплыло древнее: гул кварцевого леса, теснота ментального пространства, где когда-то теснились сотни голосов; чужой страх, чужая воля, выстоявшая против хора в те дни, когда хор ещё гремел. Грим вспомнил то, чего не застал, — и это был не Скол. Скол вошёл в него позже и иначе: рогом на виске, глазами стаи, прямой передачей в час бунта, — и память о Сколе давно жила в Гриме своя, вросшая, отдельная. А это всплывшее было раньше Скола, раньше стаи, раньше всего, что Грим звал своим. Это была память третьего.

Третий и был тем, кто это нёс. Не вожак — один из двух последних ярких голосов, что остались в черепе после Леса: переживших хор, не атаковавших, тлевших на краю ментального пространства двумя тусклыми огнями. Тот, что древнее Скола, древнее почти всего в Гриме, — и оттого, может, помнивший то, чего не помнил никто другой. И сейчас память третьего пришла в Грима не как чужой рассказ — «вот, я тебе напомню», — а как его собственное воспоминание, без границы, без передачи из рук в руки. Просто всплыло. Будто всегда там и было. Будто Грим сам стоял в той стае и сам смотрел на рогатого вожака снизу вверх, с доверием, которого никогда не испытывал.

Что ты делаешь, — толкнул Грим. Не вопрос даже — оклик.

Ничего, — сказал третий. И впервые Грим расслышал в его тусклости не холод, а усталость. — Я ничего не делаю, Грим. Я кончаюсь.

—

Это шло несколько дней.

Грим не считал их засечками, как считал когда-то, в начале, нарезая зарубки на стволах Леса Менос, чтобы держаться за время. Теперь время мерилось не зарубками, а тем, сколько ещё оставалось третьего. И с каждым днём оставалось меньше — не потому, что третий умирал, как умирали голоса, которых Грим давил и жрал, выгрызая себе тишину. Иначе. Совсем иначе. Третий впитывался. Всходил в Гриме,