Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

дрожала, рез был чист. И делал не для Грима — прошёл и не оглянулся, не оставил ловушки, не пометил для себя, просто вскрыл, шагнул и не закрыл за собой: то ли спеша, то ли не считая нужным, то ли зная, что закроется само, как зарастает порез на живом.

Грим обошёл прореху кругом, читая её, как читал бы чужого зверя, по которому надо решить — бить, бежать или пропустить.

Чужой, — складывал он, как складывал когда-то рогатого вожака, по приметам, не зная имени, выводя из видимого невидимое. Сильный — рез чист, мир поддался без боя. Не наш — гул не голодный, за ним порядок, не нужда. Прошёл туда, не сюда — края тянутся внутрь, в ту сторону, в тёплое; он ушёл в мир живых, а не пришёл из него. Не за добычей — добыча так не ходит, добыча не вскрывает миры, добыча прячется и бежит. За чем-то другим, своим, устроенным. И он там, по ту сторону, сейчас, занят своим, и обо мне не знает, и не думает, и я ему не нужен.

Эта последняя мысль — «я ему не нужен» — была непривычной и почему-то задевала. Всю жизнь Грим был кому-то нужен или кому-то опасен: добыче — как смерть, хищнику — как соперник, стае — как сила, системе — как тот, кого ведут вверх. Его существование всегда что-то значило для кого-то, хотя бы как угроза. А тут впервые появился кто-то, для кого Грим не значил ничего, — прошёл мимо его мира, как проходят мимо камня, и не заметил, что в камне есть глаза. Грим не знал, обида это или свобода. Может, и то и другое разом.

Система проступила. Скупо, как теперь всегда, — и Грим насторожился всем телом, потому что она выходила во второй раз за короткое время, а выходила теперь редко, и каждый её выход стоило слушать, как слушают редкое слово того, кто молчит подолгу.

[Обнаружен разрыв: мир живых]

Грим замер над этими словами. Мир живых. Так вот что по ту сторону. Не «иное» вообще, не безымянное «там» — а место, где живут. Где тепло, где плотно, где души не редкие хищники в пустыне, на расстоянии дня пути друг от друга, а — он догадался по густоте тянущего из щели, по тому, как давила эта густота, — где их много, где их полно, где мир набит ими, как пустыня не набита ничем. Грим попробовал вообразить: мир, где живого столько, что оно давит. Не смог. Воображение его было выковано в разреженности, оно умело представлять одного далёкого, двух, стаю в десяток — но не полноту, не тесноту, не мир, заселённый до краёв. И от невозможности вообразить тянуло ещё сильнее: непонятное манит больше понятного, а это было непонятно до основания.

[Проход: нестабилен. Закроется]

И — после паузы, будто система взвешивала, говорить ли, будто сама не была уверена, её ли это дело:

[Решение — пользователя]

Это было ново. По-настоящему ново, новее даже, чем мир живых за щелью. Раньше система вела — ставила задания, мерцала «да/нет», подталкивала вверх, считала за Грима, что хорошо и что плохо, что добыча и что угроза, куда расти. Она была голосом, который знал лучше. А теперь она отступила, положила перед Гримом голый факт — есть разрыв, ведёт в мир живых, скоро закроется — и сняла с себя выбор. Решение — твоё. Будто и она признала то, что Грим понял ещё в перерождении, вставая из него в новое тело: лестницы больше нет, вести его некуда, шкалы кончились, и куда идти, он решает сам, без подсказки, в первый раз за всё существование по-настоящему один. Система не вела больше. Она свидетельствовала. И, сняв с себя выбор, она и Грима сделала кем-то, кто выбирает, — а не кем-то, кого ведут. Это пугало больше, чем тянущая щель. Тянущую щель Грим хотя бы мог не понимать. А собственный выбор не понять было нельзя — за него отвечал он один.

—

Грим стоял перед тёмной щелью с тёплыми краями и взвешивал, и взвешивание это было честным, не таким, каким он обманывал себя по дороге сюда.

Идти было незачем. Это он понимал ясно, той холодной арифметикой, которой мерил всё, которой выучился доверять, потому что она ни разу его не подвела, в отличие от голода, от хора, от лестницы. Там, по ту сторону, не было ничего, что ему нужно. Добыча его мира осталась в его мире. Лестница, от которой он отрёкся, тоже здесь. Зарок касался лиц здешних, не тамошних, — а значит, в чужом мире зарок не держал бы его, и это было не свободой, а опасностью: существо без закона страшно прежде всего себе. Прореха не сулила ни силы, ни цели, ни покоя — ничего из того, чем Грим мерил пользу. Чужой мир означал чужие правила, чужую опасность, и тот, кто вскрыл дверь, был силён настолько, что система не назвала его рангом, а просто отметила «не наш», — а где один такой, там могут быть и другие. Разумный пошёл бы прочь. Разумный, мерящий каждый шаг на «что я с этого возьму», развернулся бы и ушёл в сторону, по азимуту без имени, дальше от чужой работы, от тёплой щели, от непонятного.

И Грим почти ушёл. Развернулся даже — на полкорпуса, чувствуя, как новое тяжёлое навершие хвоста повело его инерцией прочь.

А потом поймал в себе то, чего у него не было прежде и от чего теперь некому было его отговорить, потому что отговаривающий растворился и стал частью того, кто хотел: интерес. Не голод — голод считал «незачем» и был, как всегда, прав. Не страх — страха в Гриме не водилось, страх вытравился ещё в первые часы жизни, когда бояться значило умереть. А чистый, голый, ни на что не годный интерес: что там? Не «что я возьму», не «чем это грозит», не «как это убить или как от этого уйти» — а просто, бескорыстно, бесполезно: что — там. Впервые в его существовании вопрос стоял не о добыче и не о выживании. Раньше любопытство в нём всегда служило охоте или осторожности: он изучал чужого, чтобы знать, как убить или как уйти, и любопытство было инструментом, заточенным под пользу. А этот интерес не служил ничему. Он был сам по себе, самоцельный, как свет неподвижной луны, который ничего не освещает для пользы, а просто