Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

как всходит соль в воде: не исчезает — перестаёт быть отдельной крупицей, становится свойством всего раствора. Вода делается солёной. Не «вода с солью на дне» — солёная вся, до последней капли, и уже не разделить, где вода, а где соль. Грим делался — помнящим. Не «Грим, которому напоминают». Помнящим насквозь, всем составом, неотделимо.

Он пробовал нащупать границу. Это было как искать языком место, где был выбитый зуб: тянешься к привычной точке, а там гладко, заросло, и ты не сразу веришь, что зуба правда нет. Грим тянулся к третьему — к той отдельной точке в черепе, откуда тот говорил, — и находил всё меньше отдельного. Голос отступал не вдаль, а вширь: размазывался по всему Гриму, истончаясь в каждом отдельном месте ровно настолько, насколько густел везде сразу.

И это было страшно.

Страшно — потому что третий был последним, кто говорил с Гримом не Гримовым голосом. Последним «не-я» в выгоревшем черепе. Пока он был отдельным, Грим был не один: был тот, кто возразит, кто напомнит, кто скажет неудобное, об кого можно определиться, как определяется лезвие о точильный камень. Грим спорил с третьим — и в споре понимал, чего хочет сам. Грим слушал третьего — и в слушании оставался слушателем, не только говорящим, а значит, кем-то, у кого есть собеседник, а значит, не вполне одиноким. А теперь возражать стало некому. Неудобное Грим говорил себе сам — и сам же соглашался, и в этом согласии не было больше трения, которое держит существо в форме. Точильного камня не стало. Лезвию не обо что было точиться. Грим оставался один по-настоящему — так одинок бывает только тот, у кого отняли даже собственный внутренний спор, оставив гладкое, согласное, безответное «я», эхом отдающееся в самом себе.

Не уходи, — толкнул он однажды. И сам услышал, как жалко это прозвучало — Грим, которого тошнило от лёгкости, Грим, который переживал чужаков из равнодушия и не просил никогда и ни о чём, потому что просить было не у кого и нечего, — просил тусклый огонь не гаснуть. — Ты держишь меня. Без тебя я не удержу память. Ты сам сказал — тебя не хватит на ещё одного. Так останься хоть на себя. Держи хоть себя. Не уходи в меня весь.

Я не ухожу, — сказал третий. Совсем тускло, почти угольком, в котором больше памяти о пламени, чем самого пламени. — Уйти — это когда тебя нет. А я не исчезаю, Грим. Я становлюсь тобой. Это не смерть. Это хуже и лучше смерти разом. Хуже — потому что меня не будет, кому возразить тебе, и ты останешься один на один с собой, а это худшее одиночество из всех, в нём не с кем даже поссориться. Лучше — потому что то, что я помнил, теперь будешь помнить ты. Не через меня. Сам. Я был костылём. Костыль убирают, когда нога срослась. Срослась она или нет — узнаешь, когда я погасну. Но убрать — уберут, хочешь ты того или нет, потому что так устроено: то, что впиталось, не выжать обратно.

А если нога не срослась, — толкнул Грим. Если я упаду без тебя?

Тогда упадёшь, — сказал третий, и в тусклости его не было жестокости, была только правда. — Но я не смогу больше тебя держать, даже если останусь. Меня уже не хватает. Ты сам видел — я устал. Держать тебя стоит мне больше, чем во мне есть. Лучше я стану твоей опорой изнутри, чем рухну подпоркой снаружи. Опора, вросшая в стену, держит дольше подпорки, прислонённой к ней.

Грим стоял под неподвижной луной и слушал, как в нём гаснет последний, кто был не им. И не находил, что возразить, — впервые не находил, потому что возражать надо было тому, кто уже почти стал его собственным голосом, а спорить с собственным голосом значит спорить с собой, и Грим впервые понял, до чего это бесплодно.

—

Он погас на седьмой день.

Без слов. Без прощания — третий не умел прощаться, прощание требует двоих, а их уже почти не было. Просто Грим в какой-то миг толкнул привычное третий — и не получил отклика. Не молчание в ответ — молчание было бы ответом, молчание означало бы, что есть кто-то молчащий. Не отсутствие — отсутствие Грим бы почувствовал как дыру, как ту дыру на виске, где был рог Скола. А тут не было ни молчания, ни дыры. Было то, что не с чем стало говорить, потому что тот, к кому он обращался, был теперь повсюду в нём, разлитый, неотделимый, ставший самим Гримом, как становятся плотью съеденные, — только третьего Грим не ел. Третий вошёл иначе. Не через зубы, не через убийство, не через голод. Через срастание. Через согласие. Третий — единственный из всех, кого нёс Грим, — вошёл в него по своей воле и с миром, и оттого, может, и впитался так полно, без остатка, без сопротивления, какое оставляют после себя съеденные силой.

И настала тишина, какой Грим не знал никогда.

В начале его жизни череп был полон голосов — сотня кричащих имён, хор, гвалт, в котором тонула всякая отдельная мысль. Тогда тишины не было вовсе, и Грим думал, что тишина — это покой, и хотел её, как голодный хочет сытости. Потом он давил голоса, жрал, выгрызал, и хор редел, и каждый съеденный оставлял после себя место — пустое, гулкое, но всё же место, в котором ещё помещалось эхо. Потом остался один третий, и было почти тихо — но это «почти» держало: один голос, но не его, и значит, Грим был ещё и слушатель, не только говорящий, и значит, тишина была не полной, в ней звучал хоть кто-то. А теперь не осталось и одного. Череп был полон — Гримом. Только Гримом. И от края до края этой полноты не звучало ни единого «не-я». Тишина, которой Грим хотел всю жизнь, наконец настала — и оказалась не покоем, а самым полным одиночеством, какое бывает: одиночеством того, кто остался наедине с собой и обнаружил, что собеседника больше нет и не будет, потому что все собеседники теперь — он сам.

Есть кто-нибудь, — толкнул Грим в эту полноту. Не позвал — проверил. Как стучат по льду, проверяя, держит ли. Как окликают в пещере, чтобы по эху понять её глубину.

Никто не ответил, потому что отвечать было