Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

И Грим понял, чей это интерес.

Не его, прежнего, — прежний Грим, рождённый из боли хищник, не знал бесполезного любопытства, для него всё делилось на съедобное, опасное и не имеющее значения, и «что там просто так» попало бы в третью корзину и было бы забыто. Это шло из той же глуби, что узнала прореху, из впитавшегося, из древнего слоя, который тянулся к иному не за пищей, а потому, что узнавал в нём что-то, чему не было имени. Что-то в Гриме хотело посмотреть на дом, которого Грим никогда не знал, — посмотреть просто так, без цели, как смотрят на то, по чему тоскуют, сами не помня по чему. И отделить это «что-то» от себя Грим больше не мог — оно стало им, как стало им всё, что впиталось вместе с третьим, по своей воле, с миром, неотделимо.

Кто из нас хочет туда, — подумал он. И ответ был прежний, единственный теперь, тот же, что на вопрос «кто из нас идёт»: оба. Я. Тот, кем я стал. Не разделить. И раз не разделить — значит, хочу я. Весь. Целиком. Тем целым, из которого не выпарить отдельную каплю и не сказать ей: это не я.

Проход дрогнул — края качнулись, тёплая щель сузилась на волос, гул иного мира на миг стал тише, будто дверь, оставленная чужим, начала затворяться сама. Система не соврала: закроется. Скоро. Решать — сейчас. Промедлишь — решит за тебя закрывшийся проход, и тогда выбор будет не твой, а отнятый, и Грим, всю жизнь не терпевший отнятого, почувствовал, как это его подталкивает едва ли не сильнее интереса: не дать решить за себя.

Грим в последний раз свёл свою арифметику, начисто, без обмана. «Незачем» против «что там». Голод против интереса. Польза против чистого, ни на что не годного желания посмотреть. Тот, кем он был, против того, кем стал.

И выбрал — не выгодой, выгоды не было и не предвиделось, а той новой своей частью, которой не умел сказать «нет», потому что эта часть была теперь он сам, и сказать ей «нет» значило бы сказать «нет» себе, а Грим уже однажды сказал великое «Нет» и знал, чего оно стоит и как мало порой меняет.

Он шагнул к прорехе.

Тёплое дохнуло в маску — гуще, ближе, почти живое, с привкусом, которого Грим не знал, но который тот растворённый слой в нём узнавал и от которого ныл, как ноет старая кость на погоду. За щелью был свет — не мёртвый свет луны, ровный и неподвижный, единственный, какой Грим видел за всю жизнь, а другой: движущийся, тёплый, дробящийся, идущий не с одной мёртвой точки в небе, а отовсюду и ниоткуда, живой свет живого мира, какого Грим не видел никогда и о каком что-то в нём отзывалось без слов, узнавая, — будто та древняя глубь, что жила в нём осколком, когда-то уже знала свет, не похожий на мёртвую луну.

Ненадолго, — сказал себе Грим, входя, и знал, что отчасти лжёт, потому что не мог обещать за ту свою часть, что рвалась туда не на время. Посмотрю — и назад. Это не дорога. Это шаг в сторону от стороны. Гляну на чужое тёплое и вернусь в своё холодное, потому что холодное — моё, а тёплое — чьё-то, отнятое, чужое, и нечего хищнику из ночи делать там, где день.

Он сам не поверил себе до конца. Но шагнул — потому что не шагнуть значило бы остаться тем, кто всю жизнь только и делал, что выбирал пользу, а Грим уже не был уверен, что хочет остаться им.

И мир сомкнулся за его спиной — тёплыми краями, чужой работой, надорванной и затягивающейся плотностью, — впуская хищника из вечной белой ночи туда, где был день. Последнее, что Грим ощутил из своего мира, — холод песка под лапой, привычный, родной, знакомый до последней песчинки. А потом холода не стало. Стало тепло. И свет — живой, движущийся, отовсюду — ударил в узкие щели его замкнутой маски так, что Грим, не знавший страха, впервые за всё существование зажмурился.

Глава 25. Свет.

Первое, что сделал Грим в мире живых, — зажмурился. Он не знал за собой такого движения. Веки у него были — новые, под отвердевшей маской, — но он не пользовался ими никогда: в Уэко Мундо нечему слепить, свет неподвижной луны ровен и мёртв, он не бьёт, не режет, он просто есть, как есть песок и холод. Глаза, рождённые в вечной белой ночи, не знали, что свет может быть силой. А этот — был. Он ударил в узкие щели маски, как бьёт лапой крупный хищник, — разом, отовсюду, без предупреждения, — и тело Грима само захлопнуло веки прежде, чем Грим успел подумать, что у него есть чем захлопнуть.

Он стоял ослеплённый, с закрытыми глазами, и привыкал.

Это унижало. Грим, переживший сто двадцать семь, Грим, перегрызший собственную стаю, Грим, которому система не смогла поставить ранг, — стоял слепым щенком в чужом мире и боялся открыть глаза. Не от страха перед врагом — врага он бы встретил. От света. От простого света, которого здесь, он чувствовал даже сквозь сомкнутые веки, было слишком много, и шёл он не с одной точки, а отовсюду: сверху, сбоку, отражённый, дробящийся, живой.

Грим приоткрыл щели маски — на волос. Свет хлынул, но он стерпел. Ещё на волос. Ещё. Мир за веками собирался по краям, как собирался когда-то сам Грим из боли в первые часы жизни, — медленно, кусками, обретая форму. И когда мир наконец собрался, Грим понял, что не знает, на что смотрит.

—

Он стоял в проулке между двумя стенами.

Стены были сделаны. Это Грим осознал не сразу — в его мире ничто не было сделано, всё просто было: песок, гряды, провалы, Лес Менос, выросший сам. А здесь стены кто-то поставил — ровные, с углами, каких природа не родит, обшитые чем-то гладким, и в них чернели дыры, забранные прозрачным, и сквозь прозрачное виднелось нутро, и в нутре была утварь, и утварь тоже была сделана. Мир живых оказался миром сделанного. Всё в нём несло след руки — чужой, умелой, бесчисленной, руки, которой было много и которая трогала всё. Грим, привыкший к миру, до которого никто не