Мытарь 1 - Константин Градов

посмотрел на него. Это был не тот барон, которого я встретил месяц назад. Тот — смеялся, пил вино, не задавал вопросов. Этот — считал. Впервые в жизни, может быть, — считал. Не суммы — потери.

— По расписками — от пятидесяти двух до восьмидесяти золотых в год, — сказал я. — Суммарно — около восьмисот.

— Восемьсот золотых, — повторил барон. Тихо. — За двенадцать лет.

— Да.

— Это... много.

— Это больше, чем стоимость всего инвентаря, который мы вчера описали. Вместе с вином.

Барон посмотрел на свою тарелку. На хлеб. На воду.

— Раньше я пил вино за завтраком, — произнёс он. — Каждый день. Горст говорил — представительские расходы. Я думал — нормально. Все бароны пьют вино. — Пауза. — Шестьдесят четыре бутылки. В моём погребе. И я не знал.

— Вы не проверяли.

— Не проверял. — Он помолчал. — Ты это уже говорил. «Незнание не освобождает».

— Я не в упрёк.

— Я знаю. Ты констатируешь. Это твоя работа — констатировать. — Впервые за разговор — тень улыбки. Не весёлой. Грустной. — Странная работа.

— Кому-то нужно.

— Видимо.

Мы сидели. Завтрак закончился, но ни один из нас не встал. Барон заговорил — не потому что хотел произвести впечатление. Потому что говорить больше было не с кем.

Управляющий — ушёл. Пятнадцать лет стоял рядом, решал, управлял, воровал — и ушёл. Без прощания, без записки, без отчёта. Просто — сел на лошадь и уехал. Свита — поредела. Стражники оставались — им платили, хоть и с задержками. Но те двое, которых управляющий нанимал лично, — ушли за ним. Осталось четверо. Слуги — работали, но с оглядкой. Не знали, что будет дальше.

Барон остался один. С имением, которое проедало капитал. С долгом, который повис на шесть лет. С дырой в бюджете, которую оставил управляющий. И с пониманием — новым, болезненным, — что всё это случилось, потому что он не проверял.

— Ты думаешь, я плохой барон? — спросил он.

Я подумал. Честно.

— Нет. Я думаю, вы — ленивый барон. Это не одно и то же.

Барон моргнул. Не обиделся — удивился. Ему давно не говорили правду без обёртки.

— Ленивый, — повторил он.

— Вы не злой. Не жадный — ваши слуги едят, крыша не течёт, за лошадьми ухаживают. Вы не глупый — когда вам объяснили ситуацию, вы поняли и приняли решение. Вы — ленивый. Не хотели разбираться. Подписывали то, что клали перед вами. Не читали документы. Не задавали вопросов. Не проверяли.

— Потому что для этого был Горст.

— Был. Теперь — нет.

Тишина. Барон смотрел в окно. За окном — двор имения. Те же заколоченные сараи — только один теперь открыт, пустой, инвентарь вывезен на опись. Те же куры. Тот же ржавый флюгер.

— Мой отец, — сказал барон, — управлял имением сам. Без управляющего. Вставал рано, ходил по хозяйству, считал каждый медный. Знал каждого арендатора по имени. Знал, у кого корова отелилась, у кого крыша течёт, у кого сын вернулся из города. Каждый день — обход. Каждый вечер — записи. Сам. Своей рукой.

— Он вёл записи?

— Те тетради в архиве — старые, с аккуратным почерком — его. Первые пятнадцать лет записей — отец. Потом — Горст начал вести. Разница видна.

Разница — видна. Я вспомнил: в архиве почерк менялся. Старые записи — ровные, подробные. Новые — грубее, с округлениями. «Примерно тридцать золотых». «Около сорока». Отец считал точно. Управляющий — приблизительно. В приблизительности — место для воровства.

— Отец умер в пятьдесят два, — продолжил барон. — От сердца. Утром вышел на обход — и упал. Посреди двора. Я нашёл его. Мне было двадцать три.

— Двадцать три.

— Двадцать три. Единственный сын. Наследник. Ни к чему не готовый — потому что отец всё делал сам и не учил. Думал, что успеет. Не успел.

Тишина. Барон не жалел себя — констатировал. Как я констатирую цифры в акте. Факт: отец умер. Факт: сын не был готов. Факт: нанял управляющего, чтобы не повторить судьбу отца. Факт: управляющий оказался вором.

— Я решил — не буду как он, — произнёс барон. — Не буду убивать себя работой. Нанял Горста. Буду жить спокойно. Буду пить вино и подписывать бумаги. И — жил. Двадцать два года.

— Двадцать два года. И за это время — ни одной проверки. Ни одного вопроса «а правильно ли Горст ведёт дела».

— Ни одного.

— Потому что спрашивать — значит работать. А работать — значит быть как отец.

Барон посмотрел на меня. Резко, с чем-то, похожим на боль.

— Да, — сказал он. — Именно так. Я боялся стать как отец. И стал — хуже. Отец умер от работы. Я — от безделья. Только я пока жив. А имение — при смерти.

— Имение — не при смерти, — сказал я. — Имение — в рассрочке. Это разные вещи. Рассрочка — значит, есть план. Есть сроки. Есть будущее. При смерти — когда нет ничего.

Барон молчал. Потом — кивнул. Медленно.

Я слушал. Не перебивал. Барон говорил — впервые, может быть, проговаривал вслух то, что думал последние две недели. Наедине с собой — сложнее. Нужен собеседник. Пусть даже тот, кто забрал у тебя пять коров.

— Ты думаешь, таких как я много? — спросил барон.

— В провинции Горм? Как минимум несколько. В Валмаре? Много.

— И ты собираешься проверить всех?

— Это моя работа.

— У тебя будет много врагов.

— Это не моя первая работа с таким результатом. В мире, откуда я пришёл, — то же самое. Проверяешь — находишь — предъявляешь. Тебя не любят. Но платят.

— Откуда ты пришёл? — Барон посмотрел на меня. — Ты ни разу не сказал.

— Далеко. Другой мир. Буквально.

— Другой мир, — повторил барон. — С налоговыми инспекторами.

— С налоговыми инспекторами, юристами, судами, законами, которые занимают целые библиотеки. И с людьми, которые всё равно не платят.

Барон хмыкнул.

— Значит, везде одинаково.

— Везде одинаково.

После завтрака разговор перешёл к практике. Я не ожидал этого — думал, барон поговорит и отпустит. Но он не отпускал. Сидел, думал, спрашивал.

— Горст, — сказал он. — Расскажи, что ты знаешь.

Я рассказал. Не