Путь от змеиного хвоста - katss

уме и добром здравии, по нашим буеракам вырулит на прогулку с собакой в закрытом длинном платье "рыбий хвост"‡? Тёмном, мильфлёр‡‡… Молчу про полуденную тридцатиградусную жару. Что за гикнутый романти́к?… Букетика не хватает, как в "Мёртвой невесте".

— Значит так. — Арсеньев в итоге не нашёл зажигалки. Перекинула ему свою. Благодарно кивнул и прикурил.

— Прямо сейчас пла́тите за убитые кеды и извиняетесь лично перед пацаном. Который по вашей тупости чуть не умер. Был бы за рулём не я, а любой другой, НЕ охотник — тут случился бы труп. Потому что с пробитой головой и свёрнутой шеей долго не живут. Даже подростки. Скорая по нашим пробкам могла элементарно не успеть. А целители все заняты. Это я поясняю лично для вас, дамочка, — ткнул кончиком зажжённой сигареты, стряхнул пепел на асфальт.

Яночка пошла багровыми пятнами. Начав задыхаться.

Отхилила эту дешёвую симулянтку…

— Ты!… Ты — монстр! — просипела соседушка, вновь тыча в меня пальцем.

— Я, блять, сейчас ей этот палец сломаю… — отсутствующе отозвался Игорь.

Я же прикрыла глаза, сглатывая внезапно подступившую новую волну бешенства. Вспомнила извечное, безмятежно-равнодушное выражение на лице Макарова. Успокоилась. Поставила в известность:

— Монстр — не тот, кто бьёт монстров. А тот, по чьему равнодушию — или беспечности — гибнут другие люди. Тут что — парковая зона? Или зона выгула? Почему собака выскочила? Потому что на бесконечном тросике. Длину которого вы не считаете нужным контролировать. Даже в людном месте. Почему бросилась под колёса, пугать велосипедиста? Потому что невоспитанная. Почему так громко лаяла, внося ещё больше сумятицы? Потому что не в наморднике. И не отпирайтесь, что порода мелкая! Даже на мопсов они есть! Мягкие и не травмирующие саму собаку. Нет средств на простейший намордник? Не поверю.

— Она маленькая! У нас нет в правилах!… — Яночка набрала воздуха в грудь, не желая сдаваться. — И вы всё равно не докажете!

— В самом деле? — иронично усмехнулся Арсеньев. — Это моя машина. И в ней есть видеорегистратор. В рабочем состоянии. Вот диво-то, правда?… Плати́те за кеды. Они уже не отстираются. И, так и быть — можете быть свободны.

— Плати́те, дамочка, — фотограф тоже потянулся за сигаретами. — Я их только вчера купил в “Спортмастере”, ещё даже чек с коробкой не успел выбросить…

— И за велик! — громко возмутился пришедший в себя пацан. — Я на него год копил! Пятьсот рублей в свинье осталось! Где теперь взять на ремонт?! — Погнутое почти в “восьмёрку” переднее намекало — не, тут жалкой полутыщей не обойдёшься… Даже если найти самую дешёвую мастерскую и договориться, чтоб выпрямили только обод и спицы — всё равно придётся менять целых шесть штук сломанных. Не выдержали такого фристайла…

— Кстати, да, — кивнул Игорь. — И за велик. А по-хорошему — надо бы и за моральную травму велосипедисту… Но учтём вашу и без того унылую финансовую ситуацию. Сколько там кеды, по чеку?

— Я со скидкой брал. Семь штук. Но зараза, последние, и таких моего размера больше нет… — Яночка раскрыла, было, рот — но бородач отмахнулся:

— Да чёрт с вами, дамочка. Обойдёмся без моральной компенсации. Но с вас семь штук. Могу даже по интернет-банку показать, что вчера в магазине с меня сняли именно “семь сто девяносто девять”. Так и быть, про “сто девяносто девять” забуду — оставьте их себе, на намордник… — Отойдя от первоначального испуга, грузчики принялись невежливо хрюкать.

— Так. Сколько там по прейскуранту, за ремонт — глянь, пожалуйста? — обратился ко мне Игорь.

— Да собственно, уже смотрю… Обод, устранение “восьмёрки” — восемьсот-тысяча. В зависимости от степени убитости… Спицы, замена нескольких — тысяча-полторы, плюс протяжка — пятьсот, минимум. А вообще пишут, что тоже до тысячи. Там покрышка-то целой осталась?

— Да вроде… Она бескамерная, — пацан соскрёбся и пошатался к велику.

Видно, ноги от пережитого ужаса ещё толком не держали. Бросила вслед вторую лечилку. Он её даже не заметил — купленный на все имевшиеся сбережения железный друг был важней — но хоть идти стал ровнее.

— Повезло. Не разорвало, целая…

— Значит, с вас ещё три, — уточнила я. И сунула смарт обратно в карман. — Итого десять. Собственно, очень дёшево обошлось… — Яночка снова попыталась вякнуть, но тут наконец прорвало грузчиков:

— Ты охуела?! Да у меня дома — два почти таких же! А я чуть убийцей не стал! — Второй сбивчиво поддержал, на ломаном русском: мол, он тут собери-разбери, а не пришей сопливого пацана…

— Да-да, — фыркнул бородатый фотограф. — Он копать-ломать, а не киллерствовать помаленьку. Короче, дамочка: вы платить будете? Или вы настолько малоимущая, что нам придётся подавать на вас в суд, чтобы приставы отправили на общественные работы? Так там ещё судебные издержки… И пеня. Ну и за моральный ущерб мы тогда тоже стребуем…

Яночка, пооглядывавшись и не найдя понимания в глазах уже собравшейся вокруг не особо плотной толпы — а кое-кто из гулявших мимо подростков принялся снимать безобразие на телефон — трясущимися пальцами достала из сумочки кошелёк, выудила несколько бумажек, со словами: “Подавитесь, ироды!” бросила их на асфальт — и, развернувшись, слиняла обратно во дворы. С шавкой подмышкой.

Фотографу не обломилось подойти, нагнуться да поднять… Пересчитав, мужик зло расхохотался:

— Вот швабра! Тут всего шесть!…

— … — если честно, я не особо сомневалась. Это же Яночка. В ней адекватности и раскаяния — как любви к евреям у нищих немецких бюргеров в начале 1920-х…

— Ладно. Не бегать же за тощей, страшной курицей… Вопить начнёт, “спасите-помогите-насилуют!”. На хер мне такое счастье… Ладно, пацан. Чтоб без обид — бери половину. Я ещё детей не обдирал…

— Оставь себе, — сощурился Игорь, прикуривая следующую. — Малому я сам денег дам, не обеднею… А эту курицу мы ещё проучим. Да, милая?…

— Да, дорогой! — оскалившись не хуже мегалодона, заверила я. Кудрявый самоубийца расцвёл.

Рыжий фотограф, удостоверившись что гильдмастер не шутит, пробормотал: “Вот спасибо, хорошо, положите на комод!”. Распорядился, чтоб грузчики заканчивали, с матюгами разулся прямо на пыльном крыльце “Копирки”, выбросил воняющие кеды в урну и босиком ушёл внутрь магазина.

— Эй, мелкий, — докурив, Арсеньев поинтересовался у помятого “цветка жизни”. — Ты живёшь-то далеко?

— На Измайловском бульваре, — засопел пацан. Оттёр напульсником