Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя - Анна Каляда

не злость — отчаяние. — Я испугался, но не его. Я испугался того, что будет, если я откажусь: отец умрёт, считая меня предателем рода, Женоны оскорбятся, пойдут сплетни. И ты окажешься в центре этого. Ты, а не я. Я не мог этого допустить.

— Ты не мог допустить? — я горько усмехнулась. — Рас, я уже в центре этого. Я стою на королевском балу в платье, которое шила моя соседка, и смотрю, как мужчина, которого я люблю, объявляет о помолвке с другой. Ты не защитил меня. Ты просто отодвинул меня в сторону, решив, что так будет лучше.

Он молчал. Лунный свет заливал балкон, и я видела, как на его скулах ходят желваки.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я поступил как трус. Я думал, что смогу всё уладить, что найду способ расторгнуть помолвку позже, когда отцу станет лучше. Или когда… когда его не станет. Я думал, ты поймёшь. Подождёшь.

— Я ждала, — сказала я тихо. — Я дала тебе шанс. Я сказала: если ты снова исчезнешь без объяснений — я не смогу. И ты снова исчез. Ты не предупредил. Ты не рассказал. Ты просто поставил меня перед фактом.

Он сделал ещё один шаг ко мне. Теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки.

— Я знаю, что виноват, — сказал он. — Я знаю, что ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но я здесь. Я пришёл, как только смог. Скажи, что мне сделать, чтобы ты…

— Чтобы я что? — перебила я. — Простила? Забыла? Сделала вид, что ничего не было?

— Нет, не забыла. Просто… дай мне шанс всё исправить.

Я смотрела на него — на тени под глазами, на влажные ресницы, на губы, которые дрожали, — и чувствовала, как внутри борются два чувства. Любовь и обида. Нежность и гнев. Я хотела ударить его...и хотела обнять.

— Рас, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Я не знаю, смогу ли я. Ты просишь меня ждать. Но я ждала уже столько раз. Я устала ждать.

— Я не прошу тебя ждать, — он покачал головой. — Я прошу тебя верить. Я найду выход, обещаю. Не сегодня, не завтра, но я расторгну эту помолвку. Даже если для этого придётся пойти против отца. Против всех. Я больше не хочу тебя терять.

Он протянул руку — ладонью вверх, приглашая меня вложить свою. И я замерла, глядя на эту руку. Татуировка на запястье — охранная вязь, которую я знала до последней линии.

Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Он просил меня верить. Он просил дать ему ещё один шанс. Но сколько шансов я уже дала? Сколько раз я говорила себе: «Он придёт», «Он объяснит», «Он найдёт выход»? И что в итоге? Я стою на балконе королевского дворца, а он — в двух шагах от меня, но между нами уже не расстояние вытянутой руки. Между нами — его невеста, его отец, его долг, его род. Всё то, что он всегда будет ставить выше меня.

Я подняла глаза и встретила его взгляд. В его глазах была мольба. Надежда. Отчаяние. Но я больше не могла на это смотреть. Не могла снова поверить, снова ждать, снова надеяться — только для того, чтобы через неделю, через месяц, через год оказаться на точно таком же балконе и слушать точно такие же оправдания.

Грудь сжало болью. Так, наверное, болят рёбра, когда в них впиваются осколки разбитого сердца. Я не думала, что это может быть настолько физически ощутимо, но это было. Я чувствовала каждый вдох, словно воздух проходил через рану.

Я не взяла его руку.

Я просто развернулась и пошла прочь.

— Лирена! — позвал он за моей спиной. — Лирена, пожалуйста!

Я не обернулась. Прошла через балконную дверь, через коридор, через галерею. Ноги несли меня сами, и я не помнила, как оказалась у выхода. Леди Арабеллы нигде не было видно — должно быть, она всё ещё танцевала с женихом. Кёртис стоял у колонны, разговаривая с каким-то лордом, но я прошла мимо, не останавливаясь. Он заметил меня, что-то крикнул вслед, но я только махнула рукой — не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Карета нашлась быстро. Всю дорогу до Рыночной улицы я сидела, глядя в окно невидящим взглядом. За стеклом проплывали огни Верхнего города, потом — темнота портовых кварталов, потом — знакомые вывески Рыночной. В голове было пусто. Только эта боль в груди — острая, режущая, не отпускающая.

Дома я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Просто сидела на полу, в бальном платье, и смотрела в темноту.

Он просил верить, но я больше не могла. Это осознание пронзило меня там, на балконе, в ту самую секунду, когда я посмотрела на его протянутую руку — и не взяла её. Я больше не могла ему верить. Не потому что он был плохим человеком, а потому что его слова больше ничего не значили.

Я сняла платье, повесила его на спинку стула. Сняла туфли, сапфировое колье, ленты из волос. Всё это — подарки, приготовления, надежды — теперь казалось чужим. Я надела простую ночную рубашку, зажгла одну свечу и села у окна.

Всё кончено.

Глава 29, в которой идет очищающий дождь

Гроза пришла под утро. Я почувствовала её приближение ещё сквозь сон — тяжёлый, душный воздух, который вдруг стал влажным и прохладным, и далёкий раскат грома, прокатившийся над крышами Эрлейма. А потом — стук. Сначала я подумала, что это снова гром, но стук повторился — настойчивый, требовательный, — и я с трудом разлепила глаза.

Я была в лавке. В кресле для клиентов, которое было слишком маленьким для того, чтобы спать в нём, скрючившись. Бальное платье Роззи было безнадёжно смято, серебряная вышивка на лифе потускнела, а подол волочился по полу, собирая пыль. Я не сняла его. Не нашла сил.

Первые секунды после пробуждения я просто сидела, глядя перед собой, и пыталась понять, что чувствую. Пустоту. Глухую, звенящую пустоту, какая бывает только после того, как выплачешь все слёзы до последней