Пока варится варенье - Ли Ан

Бабушка Зоя».

Я сидела на лавочке, и буквы расплывались, и родник звенел рядом — тоненько, как колокольчик, — и мне казалось, что если закрыть глаза, то я услышу, как бабушка говорит эти слова. Не прочитаю — а именно услышу, её голосом, с её интонацией, с той особенной мягкостью, с которой она произносила моё имя.

Мариночка.

Я закрыла глаза. И на секунду — на одну короткую секунду — почувствовала запах. Вишня, сахар, чуть-чуть горечи от косточек. Как тогда, в день приезда. Как будто бабушка стояла рядом и мешала что-то в своём медном тазу.

А потом — прошло. Солнце, каштан, площадь. Лавочка. Письмо в руках.

Я сложила письмо, убрала в карман и зачем-то зачерпнула воды из родника железной кружкой. Вода была ледяная и чистая, с каким-то привкусом — не металла, не земли, а чего-то, чему я не знала названия. Чего-то хорошего.

Я допила, поставила кружку и пошла на почту — тётя Валя сказала, что по вторникам туда завозят продукты. Жизнь продолжалась, и в холодильнике не было ничего, кроме остатков Валиного борща.

Но всю дорогу до почты и обратно, и потом, когда я несла пакеты по Родниковой улице мимо старушек-радаров, мимо палисадников с пионами, мимо кота, который лежал поперёк дороги и не думал уступать, — всю дорогу я чувствовала на языке вкус родниковой воды. И мне было хорошо. Не счастливо — до счастья было ещё далеко. Но хорошо. Впервые за три месяца мне было просто хорошо.

В кармане лежало письмо. В доме ждала тетрадка. На подоконнике стояла банка.

И родник на площади звенел — тоненько, чисто, как будто напевал что-то, чего я пока не могла разобрать, но уже хотела услышать.

Глава 4

Часы и время

В бабушкином доме не работали часы.

Я заметила это не сразу — не до часов было. Но на четвёртый день, когда дом уже проветрился и начал пахнуть не чужой жизнью, а чем-то своим — деревом, травой из сада, моим кофе по утрам, — я посмотрела на стену в горнице и увидела: ходики стоят. Стрелки замерли на без четверти три. Маятник висел неподвижно, как маленький мёртвый язычок.

На кухне — настенные, круглые, с петухом на циферблате — тоже стояли. На полке в прихожей — будильник, старый, с двумя колокольчиками на макушке — молчал. Даже бабушкины наручные часы, которые я нашла в шкатулке на комоде, — и те стояли. Все — на разном времени. Ходики — без четверти три. Кухонные — двадцать минут седьмого. Будильник — полночь.

Как будто каждые часы остановились в свой собственный момент и решили больше не двигаться.

— У тёти Вали спрошу, — сказала я вслух. Я начала разговаривать сама с собой — плохой знак. Или хороший? В пустом доме нужен хоть чей-то голос.

Тётя Валя пришла к обеду — с кастрюлей щей и новостями.

— Кузьмич, — сказала она, не дослушав мой вопрос про часы. — Тебе к Кузьмичу надо. Он один такие вещи чинит. Зоенька всегда ему носила. Он ворчать будет — не обращай внимания, он всегда ворчит. Но руки золотые. От бога руки.

— А где он живёт?

— Через три дома, голубой с белыми наличниками. Да ты увидишь — у него во дворе петух орёт как резаный с пяти утра. Весь город слышит. Тима, внук его, всё грозится петуха в суп определить, да Кузьмич не даёт.

Я собрала ходики, будильник и наручные часы в пакет и пошла.

Дом деда Кузьмича я нашла по петуху — тот действительно орал, хотя было два часа дня и никаких объективных причин для крика не имелось. Калитка была открыта. Двор — чистый, с аккуратными грядками и верстаком у стены сарая. На верстаке лежали инструменты — мелкие, часовые, разложенные с хирургической точностью.

Дед Кузьмич сидел на крыльце и строгал что-то ножом. Маленький, сухой, с лицом, похожим на печёное яблоко — всё в морщинах, но крепкое. Глаза из-под кустистых бровей смотрели остро.

— Здрасьте, — сказал он, не поднимая головы. — Зоина внучка.

— Здравствуйте. Да. Марина.

— Знаю. Валька уже всю улицу оповестила. Чего надо?

Я протянула пакет.

— Часы. Все стоят. Бабушкины.

Он отложил нож, вытер руки о фартук и взял пакет. Достал ходики, повертел, поднёс к уху. Потом будильник. Потом наручные.

И я увидела, как он изменился. Не то чтобы лицо смягчилось — нет, оно осталось таким же хмурым. Но руки. Руки стали другими. Они двигались медленно, бережно, как будто держали не механизм, а что-то живое. Птенца. Или бабочку.

— Не сломаны, — сказал он наконец.

— Но они стоят.

— Стоят. Но не сломаны. — Он посмотрел на меня из-под бровей. — Разницу понимаешь?

Я не понимала.

— Часы, — сказал дед Кузьмич, — это не просто механизм. Это... — Он пошевелил пальцами, подбирая слово. — Привычка. Дом привык жить по этим часам. А хозяйка ушла — и привычка остановилась. Вот они и стоят. Ждут.

— Ждут чего?

— Новую привычку. — Он сунул ходики обратно в пакет. — Оставь. Через пару дней заберёшь.

— Сколько я вам должна?

Он посмотрел на меня так, как будто я предложила ему купить воздух.

— Зоя мне за сорок лет ни копейки не заплатила. И ничего, жили. Иди.

Я хотела уйти, но из-за угла дома вышел мальчишка — высокий, нескладный, с тёмными волосами, падающими на глаза, и руками, которые он не знал, куда деть. Увидел меня — и замер, как олень в свете фар.

— Тима, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь. — Не стой столбом. Это Марина, Зоина внучка.

— Здрасьте, — выдавил Тима и покраснел. Ему было лет пятнадцать, и краснел он, как все пятнадцатилетние мальчишки — мгновенно и до ушей.

— Привет, — сказала я.

Он кивнул и исчез обратно за угол. Быстро, как ящерица.

— Внук, — сказал Кузьмич. Коротко, как титр в кино. — Хороший мальчишка. Руки правильные. Мать в городе, отца нет. Живёт со мной.

Он сказал это без жалости — просто факты. Мальчик, руки, дед. Всё, что нужно знать.

Я поблагодарила и пошла домой, а на полпути остановилась — потому что из бабушкиного двора доносился крик.

Не крик — вопль. Алисин.

Я побежала. Влетела в калитку, промчалась по двору — и увидела дочь. Она стояла у колодца, мокрая по локоть, и лицо у неё было такое, какого я не видела даже когда мы сообщили ей о разводе.

— Телефон, — сказала она. И голос у неё дрожал. — Мой телефон. Он в колодце.