Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

Насупа с неуклюжей лаской потрепал брата здоровой рукой по плечу и глянул на меня:

– Сказал этот белоглазый, что не для нас то чудо росло, в недрах вызревало. Что не любит их народ людей. Зла чинить не будут, но и добра не сотворят. Потому как помнят они всё: и как с земель родных вытравили, как под землю загнали. В общем, послал он нас, Неждан, в такие дали, откуда ни пешему, ни конному не вернуться.

– Вот и сидим уже который день на болотах, раны зализываем да и не знаем, что поделать, – кивнул Урюпа, и оба брата замолкли, вновь обратившись в недвижные сумрачные изваяния.

Я сызнова покосился на Горына.

– Выходит, камень не враки? – с легким недоумением спросил я. – Раз сам белоглазый про него баял. Аль дурил голову?

– А я тебе чего говорил? Существует он! – с наставительным укором заскрипел череп. – Никогда ты мне не веришь, родное сердце!

Я задумчиво ворошил веткой в остатках умирающего костра. Дым уже порядком рассеялся, да он уже был и не нужен, поскольку в глубокую ночь мошкара донимала гораздо меньше. Черный мир вокруг нашего островка ждал в безмолвии.

– Что ж, – наконец негромко начал я, – коль камень есть и так с ним носятся белоглазые, то польза от него большая, а значит, попытаю и я счастья. Пойду потолкую с чудью.

Братья удивленно воззрились на меня.

– Да как же? Как сладить-то?

– Уж что-нибудь соображу, – подмигнул я детинам. – Скажите только, на какой тропке повстречали того коротышку, да научите, что перед тем делали, какие обряды вершили.

Урюпа и Насупа затараторили, перебивая друг друга и стараясь поведать все без утайки. То ли прониклись они ко мне так, то ли чуяли во мне нечто такое, заставляющее присмиреть даже этих гигантов.

Выслушав их, я поднялся, накинул на плечи плащ, перекинул через плечо котомку, взял в руки посох и сказал строго:

– Меня ждите. Наказ вам будет потом. Потому как всех детей Обряда надо собрать. Врага вы сами видели. Только вместе наша сила. Уразумели?

Братья часто закивали, глядя на меня снизу вверх.

Я слегка улыбнулся этим большим детям и шагнул во тьму.

* * *

Обряд давался нелегко.

Не знаю, напутали ли что братья-ведуны, но действия и слова наговоров хоть отдаленно и напоминали обычные «манки-притяжки» да «поискунчики», однако ж были сильно исковерканы. Нарочно или же по недоразумению – то неведомо. И, по всему видать, именно эти искривления и были действенны. Или же, как сказали Урюпа и Насупа, они просто вконец доконали своими брожениями да глупостями подземный народец и сейчас я занимался бесполезным делом. В последнее верилось больше всего, потому как не было ни в каких знакомых мне заметках Ведающих ничего про призывы к чуди белоглазой. Да и не отнес бы я пралюдские народы к небыльникам навроде домового или злыдней: другими они были. Ну никак не поворачивался язык сравнить псоглавца с пущевиком или волота с блудом. Разные они, хоть и вписаны в Небыль.

Серое утро едва занималось за лесом, робкими лучами света пробиваясь сквозь промозглый ночной туман. Легкая дымка плыла меж стволов, плескалась в безветрии, оседала росой на путаное разнотравье. Я поежился от озноба – все же в раннюю пору было в этих краях зябко – и поплотнее закутался в плащ. Руки мои слегка подрагивали то ли с недосыпа, то ли с усталости, а потому хитрый шалашик из веток, с заговором переплетенный тряпичками, в очередной раз развалился, превратившись в бесформенную и совершенно не волшебную горку. Выругавшись, я тряхнул головой и вновь принялся за дело.

– Этак у тебя совсем ничего не сладится, человече, – раздалось у меня над головой.

Разом бросив свои потуги, я воззрился на говорившего.

На большом вале земли, что торчал основанием бурелома давно рухнувшей старой сосны, сидел мужичок. Как он забрался туда, было совершенно неясно, однако ж по всему его виду можно было сказать, что чувствует себя на такой верхотуре он вполне вольготно и совершенно не боится скатиться вниз и расшибиться. А тревожиться ему стоило, ибо росточку он был невеликого.

Выпрямившись и встав точно посреди тропки, на которой я и совершал завещанные братьями дурацкие обряды (но ведь сработало же, кольнула злая мысль), стал внимательно разглядывать мужичка. В том, что передо мной чудь, я не усомнился ни на миг. И даже не потому, что леса северные не базарный помост в торговый день, чтобы шляться кому попало, и не оттого, что дуболомы-ведуны весьма точно расписали мне вид белоглазого, нет. Просто каким-то внутренним пониманием, тайным и древним, я чувствовал в говорившем что-то нелюдское, иное. Хотя вроде смотришь – и лицо обычное, морщинами резанное, лапки утиные от уголков глаз к ушам разбегаются, нос крупный, картошкой, хитрые глазки. Бородища опять же всклокоченная, в которую вплетены то тут, то там ленточки цветные да золотые побрякушки. Не борода, а украшение праздничное. Знатный щеголь. А что по одежде странный, какой-то корой обвязанный местами да барахла навешано пестрого? Так любого скомороха глянуть, и того хлеще будет. Разве что кожей бледен, будто мукой присыпан? Так чай тут не южные степи, чтобы палиться до черноты, не избалован северный люд солнышком. А все ж нет-нет да и мелькнет в дымчатых, почти белых зрачках что-то такое… Не объяснить словами.

– Что не злата пришел клянчить, вижу, – хихикнул мужичок, задорно болтая босыми ногами в воздухе, продолжая только чудом не катиться вниз, в провал от поднятой корнями земли. – И спрашивать, зачем пожаловал, не буду, потому как не так давно знакомство уже водил с такими же.

Он ткнул бледным пухлым пальчиком себе в лоб, видимо имея в виду очелье, и вновь хихикнул. Как мне показалось, притворно.

Я немного помолчал, не совсем зная, с чего начать, но все же собрался с духом и заговорил:

– Гой еси…

– Губой тряси, – нагло оборвал меня мигом посерьезневший мужичок, с которого тут же слетело напускное благодушие. – Коль за камнем пришел, то сразу говорю, что не получишь его. То и бугаям этим сказал, и тебе повторю! Так что забирай-ка… этих… и бегом отсюда. Ишь расположились как у себя дома. Проваливай, говорю, а не то!..

Он погрозил мне кулаком и, по всему видать, хотел было выдать бранную длинную речь, но наткнулся на мой взгляд, осекся.

А я глядел на древнего странного