Нечисть. Лиходей. Книга 2 - Tony Sart

мужичка и улыбался. Некогда мне было нынче препираться со взбалмошным небыльником, уговаривать, посулы сулить. Да и желания не было. Старый хрыч не хочет потолковать добром? Что ж, всякое бывает.

Стал блекнуть мир, осыпаться струпьями красок.

– Как в лесу далеком

Палая береза

Низко поклонилась,

Ткнулась в землю лбом…

Чудь дернулся, судорожно вцепился руками в бурелом, на котором сидел. Оно и немудрено, потому как дрогнули корни палой сосны, пробежала мелкая дрожь по сухим комьям.

– Ты это чего удумал, а? Удумал чего? – в злом испуге заверещал белоглазый.

– А под той березой

Чудное таилось.

Говорю о мертвом

Будто о живом…

Мужичок хотел было что-то еще закричать, но я лишь слегка щелкнул пальцами, и в тот же миг крупный ком земли под его седалищем просел и съехал вниз, в провал корневища, когда-то поднятого упавшим деревом. Просел, увлекая за собой истошно вопящего небыльника. И почти сразу загудел ствол палой сосны, треснула гнилая сердцевина, высвобождая корни от древесной тяжести. И с силой схлопнулся обратно бурелом, будто капкан громадный, погребая под собой пропавшего в яме мужичка.

Ухнул эхом грохот, разбежался вдаль по лесу.

Затих.

Вновь немота раннего утра.

– Ты совсем дурень, что ли, человече? – завопил небыльник. Теперь он сидел уже на самом верху обломанной сосны, громадным пнем торчащей к небу. Был он изрядно перемазан, помят и напуган. Хоть и старался не подавать виду.

– Вот ты древний, мудрый, небось не один век живешь, – издевательско-наставительным тоном заговорил я. Дар нелегко отпускал меня, норовил увлечь в кураж лихого веселья. – А не знаешь, что ни на, ни под буреломом располагаться не след. Никогда не ведаешь, когда сгниет дерево да и прихлопнет незадачливого путника, погребя под землей и корнями, станет домовиной. Говорить начнем сначала, по-хорошему?

Мужичок шумно засопел и, чтобы скрыть страх, принялся деловито отряхивать от пыли широченные, самого невнятного вида штаны.

– Камень не отдадим, – буркнул он, стараясь не глядеть на меня. – Хоть что делай. А будешь буянить, уйду под землю – и ищи-свищи. Никакая одноглазая тебе не подсобит нас отыскать! Мы, чтобы от вашего рода, человече, схорониться, века потратили. Нипочем не сыскать, коль понадобится. Хоть всю землю перелопать, так и знай!

– Чего ты с ним балаболишь, родное сердце? – вдруг подал голос череп. Говорил он скучно и безразлично, отчего даже мне стало не по себе. – Давай спеленаем его недолей да и будем требовать Алатырь заветный.

Чудь затрясся мелкой дрожью и завизжал:

– Не отдадим! Хоть запытай меня, хоть изведи, а все не получишь. В том наша последняя сила, наша последняя надежда и… жизнь!

Белоглазый разом поник, как-то еще уменьшился, и вдруг мне стало его жалко.

Уходил из головы шальной дурман.

Что ж, ведун, совсем сердце потерял, чтобы муками несчастному небыльнику грозить? Выходит, правы белоглазые: со свету изжили, под землю во тьму сырую загнали, так и этого мало, последнее отнять пришли. Не тому тебя, Неждан, учили, не про то в мир отправляли. А коль благой целью прикрыться, то тогда для любого зла оправдание найдется. Так, выходит?

Я плотно сжал губы и покачал головой.

– Нет, – чуть погодя просипел я треснувшим голосом. – Не стану я камень заветный требовать. И племя твое терзать не буду, потому как не все люди зло творят, хоть вы зло только и помните от нас. Да спрятались вы подобно ракам-норникам и головы не показываете да новому не открываетесь. А за много веков и немало изменилось. Коль вернулись бы вы да на лад с человеком пошли, то, глядишь, и смогли бы в мире жить.

– Много с кем в мире живете, человече? – ехидно спросил белоглазый, слегка осмелев. – Меж собой-то не можете ужиться, а туда же.

Я покачал головой.

– Твоя правда. Часто случаются распри, но есть много и мира меж Былью и Небылью. Да только пришла беда в земли родные. И вот с чем я тогда к тебе обращусь. – Я шагнул вперед, отчего мужичок невольно поджал ноги под себя и повыше забрался на верхушку пня. – Коль камень ваш жизненно для вас необходим, то, может, вы для Руси службу сослужите? Выходите из нор да пещер, подсобите одолеть иноземцев. Все же не нечистики вы, а народ древний, могучие в вас силы! А добра мы не забудем, в том тебе мое слово. Жизнь положу, чтобы по справедливости было.

Белоглазый невесело усмехнулся, поправил съехавшую на ухо странную шапку-корягу и ответил:

– Красиво поешь, человече! Впору согласиться да вместе гнать супостатов до самых берегов безбрежных морей. Только одного ты в толк не возьмешь… – Он хищно оскалился, и теперь я понял, что же так выдавало в нем нелюдское, тенью прятавшееся за личиной. Страшный, искореженный образ твари, веками обитавшей там, в недрах самой земли, среди червей и тьмы. Твари, бесконечно долго лелеявшей ненависть, передававшей ее из поколения в поколение, от отца к сыну. Твари, неспособной на прощение и никогда не смирившейся с обидой. – Не уразумеешь то, что нам лишь на руку будет, что вас изведут. Мы вечность во мраке коротаем. И что наверху творится, не наше давно дело. Но мы знаем, что когда-нибудь мы вернемся, выйдем на свет белый! Нескоро это будет, ох нескоро, но мы терпеливые, привыкшие. Вы пришли, нас прогнали. Теперь другие люди вас прогонят да изведут. А их – уж другие. Это в вашей натуре, в самой сути вашей. И когда-нибудь люди кончатся, некому будет приходить. И вот тогда-то и наступит наш час! А помощи у нас не проси, человече. Давно эта земля не наша и тревоги не наши. Пока что…

Последние слова небыльник почти прокричал, а после подскочил на пне шустрым поскакунчиком и исчез в один миг.

Я стоял на тропинке, озадаченный и слегка растерянный.

– Душевно прошло, – брякнул череп.

И я не нашелся, что ответить.

Братьев я нашел там же, на чахлом островке, больше похожем на кочку.

По всему видать, ведуны тоже не сомкнули глаз в ожидании и теперь налетели на меня с расспросами. Я отделался скупыми ответами, не желая особо вдаваться в подробности свары с чудью. Был я в дурном расположении духа, потому как шальная моя затея обзавестись верными соратниками провалилась полностью. Но, с другой стороны, я нашел тех, кого искал, живыми и относительно здоровыми. А потому, как и прежде, надежда на спасение была в нас, лиходеях. Так я и