ЧВК Херсонес. Том 3 - Андрей Олегович Белянин

днём за рулём пить нельзя, вечером тоже нельзя, если утром на работу, когда вообще пить, раз всегда работа⁈ Будь другом, отложи для меня одну бутылочку красного, будет выходной, я… вот честно… в одно горло… сам… хоть раз… э-э!

Мы все молчали, категорически и единодушно не вступая в разговор даже на уровне кивания. Ночная поездка на такси по Севастополю имеет свои плюсы в том, что машин относительно немного, пробок нет и можно любоваться старыми зданиями, красиво подсвеченными жёлтыми фонарями. С этой стороны таинственный город русской славы открывается совершенно иначе и заманивает другими красками…

Ушлый водила сразу просёк, что мы никуда не торопимся, а наоборот, хотим успокоить нервы, поэтому возил нас в районе порта, показывал площадь адмирала Нахимова, раскатывал по улочкам, выложенным брусчаткой, выруливал к Морскому музею, потом вокруг парка и в целом развлекал нас как мог. Он хороший человек, думал я, надеясь, что Арсен старается не ради денег, но когда на счётчике вышла общая сумма…

— Ни копейки ему не плати, — перехватила меня за плечо возмущённая Гребнева, а наш великан-зожник просто сунул под кривой нос таксиста кулак размером с его же голову.

— Пять тысяч! Слов нет, да? Что там эта компьютерная система творит, э-э? Смотрите, как меня подставляет! Пятьсот рублей, пожалуйста, и я ещё сдачи дам, двести. Что, триста? Ладно, ладно, пока не стало четыреста — вот! Спасибо, что пользуетесь моей машиной, э? Хороших вам снов!

По-моему, он ещё добавил «скупердяи», но никто из нас и виду не подал, будто бы хоть что-то услышал. Мы все были слишком вымотаны, для того чтобы ещё тратить время и силы на разборки с весёлым водилой, как и вся их активная братия зацикленном на сезонном обдирании клиента.

И тут ещё надо признать, что Арсен хотя бы был со всеми нами знаком, так что с ним по-любому можно было договориться и вовсе без денег. Ну, в смысле в долг, под расчёт с начальством…

Думаю, в «Херсонес» мы вернулись часам к трём ночи. Может, чуть позже. На часы я не смотрел. Никто не хотел спать, наоборот, даже не заходя в свои комнаты, мы в дружном порыве расселись за прохладным мраморным столом, Диня выставил вино, а зевающий Сосо, ворча, вынес бокалы, холодное отварное мясо, белый хлеб, чёрные маслины и блюдо переспелых слив.

Первый тост был вообще без слов. Просто за то, что мы все живы, все вернулись и, самое главное, выяснили личность того, кто продал струну. Хотя, наверное, правильнее будет говорить: «той, что продала…»? После первого бокала, который традиционно никто не закусывал, потихоньку, не спеша, крайне деликатно мы начали разговаривать.

Какие у кого планы? Как мне золотая струна в руке? Что и кто или кто и что намерен делать завтра? У каждого ещё оставались якобы недописанные отчёты, незаконченные доклады, нераспечатанная почта и нереализованные планы. Хотя по большому счёту всех нас волновал один лишь вопрос, касаться которого мы почему-то не хотели: кто осмелится утром доложить шефу, что в исчезновении золотой струны Орфея виновата его любимая сестра?

Герман считал, что доложить должна Гребнева. Она с директором в некотором родстве, её он не уволит по-любому. В свою очередь Светлана была уверена, что говорить с начальством о таких вещах на трезвую голову не стоит. А вот пьяненький Денисыч что бы ни ляпнул — с него как с гуся вода. Но наш полиглот вовремя припомнил, как пару раз Феоктист Эдуардович пребывал в состоянии бешеного гнева, и тогда только физическая мощь Земнова была способна удержать бушующее начальство!

Короче, в конце концов взгляды трёх сотрудников вдруг начали сходиться на мне. Ну вот, начинается…

— Что с тобой, милый?

— Ничего.

— Я же вижу, что тебе плохо.

— Ерунда, я просто нахожусь в состоянии лёгкой депрессии с небольшим уклоном в массовое самоубийство.

— Какое «массовое», нас с тобой всего двое в одном теле?

— Почему сразу нет⁈ Я хотел бы взорвать весь этот город, уничтожив его навеки, если бы только была гарантия, что моя смерть не будет напрасной…

— Очень интересно. И в чём же, так сказать, коэффициент полезного действия твоего апокалипсиса?

— В общем пожаре сгорит твой любимчик Грин.

— Ну, во-первых, сгорю я сама, поскольку мы едины. Во-вторых, с чего ты взял, что этот навязчивый специалист по истории искусств мой любимчик? И в-третьих, а не поздно ли ты вообще спохватился меня ревновать, милый⁈

— Начну с конца.

— Тебе так привычнее — всё начинать с конца.

— Не перебивай, пожалуйста.

— Всё, всё, молчу…

— В-третьих, я всегда тебя ревновал, но не каждый же раз это показывать? Во-вторых, когда Грин безжалостно избивал невинных слуг Её Величества Пожирательницы Теней, твоя половина рта улыбалась. И во-первых, я ищу способ как-то сохранить твою жизнь, потому что всё ещё на что-то надеюсь…

— На помощь психолога?

— На возрождение твоих чувств!

— О-оу, кто бы знал, как мне иногда хочется тебе врезать…

— Разве ты не радовалась очередной победе проклятого Грина? Я видел это… я знаю, твои слова о любви ничего не стоят, ты думаешь о нём, когда ласкаешь меня! Ты…

— Мне всё-таки придётся врезать!

— Ха, думаешь, твоя пощёчина заставит меня замолчать?

— Дорогой, я умею бить и в другое место…

— Упс… ой, мамочки-и, туда же нельзя-я! Как больно-то…

— А главное, как действенно, да?

— Да…

— И ты уже больше не ревнуешь?

— Нет…

…Не уверен, что в ту ночь мы вообще спали. То есть, кажется, я только-только не раздеваясь рухнул в кровать на рассвете, как был тут же поднят вновь, едва коснувшись головой подушки. Меня разбудил Денисыч, покачивающийся, как одуванчик на ветру, а в дверях уже стояли Герман и Светлана.

— П-подъем, бро! Шеф тя ждёт с докл-длк-доклад…дм! Какое длин-ное, плоха выг-варима-ае слово, да? Ну пшли уже!

— У меня есть две минуты на умыться?

— Нет, — отрицательно помотали головами все трое.

Короче, как они меня подняли, так и потащили в кабинет директора. Не очень помню, о чём там мы вчера договорились в саду, но походу расписывать наш ночной визит к госпоже Аванесян придётся именно мне. Причём если я прекрасно помню, как с шутками, прибаутками, смехом мы шли по коридору, то вот куда они все резко исчезли, когда я вошёл к шефу, — непонятно…

— Грин?