Истинная ведьма - Евгения Ломанова

Глава 28

Зашли мы через калиточку. Где легче вглубь пройти по тропке, как увидела, там и остановилась. Доктор молчал, хотя я и чуяла, что вопросы жгут ему язык. Забрала у него фонарь. Ладна все же вещь, жаль мне такой с собой никак нельзя взять. Зябко снова стало.

— Чтобы не услышали, с места не сходите, — напоследок строго наставляла я Вячеслава Петровича. — Помните, что все то морок. В очи не глядеть, в разговор не вступать, коли подойдет кто.

Не стращала я его. Мне этот погост незнаком, откуда мне знать, кого тут хоронили? Бывало всякое, хотя я сама не видала ничего особо страшного, попросту повторила, как меня наставница учила.

— Я все понял. Не переживайте за меня. А вы надолго?

— Кабы знать… Ну хватит языком трепать почем зря. Держите.

Отдала я фонарь, в котором свечка будто сама собой загорелась.

— Как это вы его зажгли?

— У кого сердце горячее, тот что хошь запалить сможет, — усмехнулась я и отвернулась от него.

Скоро побежала по тропинке. Зябко ножкам босым. Кругом тишь. Луна все в пряталки с облаками играла. А я никак не могла никого увидеть. Ох и понагородили! Не погост, а не пойми что. Каменюк наставили, крестов, стутуй каких-то. И где они людей с крыльями видали? А мертвым оно зачем? Живым тем паче. Да разве им объяснишь? И тут друг перед дружкой выделиться хотят.

Чуть не прошла мимо могилки скромной. Думала еще одна статуя, да она пошевелилась. Бабушка сидит, пригорюнилась.

— Чего плачешь, бабушка?

— Не идет внучка ко мне. Забыла меня старую совсем.

И по траве водит рукой, на меня даже не глядит. Слез у нее нет, да она ж разве понимает? Утирает концами подвязанного платочка. Села я с другой стороны и тоже по траве провела. Пусто там уже. Давно и костей не осталось.

— Ждала ты сильно внучку?

— Ждала, ох как ждала. Одни сыновья у меня. А я всегда дочечку хотела. Жинились, думала хоть внучкой порадуют. А они опять только пацанов рожали. Младшенький только вот и осчастливил. Я уж думала не дождусь. Уж как я ее любила, как за ней ходила, выхаживала. А она забыла меня, не ходит ко мне совсем.

Грустно мне стало за бабушку, ну как так то, что ж люди за такие не благодарные? Так разгневалась, что на ноги вскочила. И куда собралась? Зато увидала искру, что как звездочка в ветвях запуталась. Фонарь! Тут же в себя пришла.

Вот так печаль у бабули! Как она меня успела одурманить, сколько ж лет она копила ее? Вот это самое тяжелое, когда с ними разговариваешь. Они как источник чистый, средь пустыни. Приникнешь и забудешься. Одной печалью своей пропитаны, да такой сильной, что о своих бедах в миг забываешь. А в ихнюю крепче всех своих проникаешь и как за собственную почитаешь. Заговорят, отзовешься и сгинешь.

— Не кручинься бабушка. Дети, они дети и есть. Какая разница сын или дочка? Не бросали они тебя, не забывали, заботились. За что ж ты их так обижаешь? Где справедливость?

Молчала бабуля, а потом все же голову подняла, на меня взглянула пустыми провалами.

— Твоя правда, внученька. Спасибо тебе…

И истаяла. Я аж дрожу вся, дыхание сбилось. Терпи, Ярина, терпи. Пока с ушедшими разговариваешь, кажется только они настоящие, а весь другой мир чужой и поддельный. Как из жара в холод ныряешь, а потом сызнова и сызнова…

Я уже охолонула маненько, дальше хотела идти. Тут гляжу — из могилки бабулиной, рука высунулась. Цвет какой-то держит. Не отказалась я от дара. Взяла. Рука тут же и пропала. Поклонилась я ей в пояс с благодарностью.

Фонарь горел хорошо, ровно. Пошла я дальше заблудших искать.

И что за притча? После того как с бабушкой то поговорила, я уже себя так не теряла. Да не в том затык. Все покойники мне цветы давали. С чего бы это? На кувшинки похожие, без запаха совсем, хотя и живые. К тому времени когда я увидела, что ночь уже за середину перевалила, у меня целая охапка их была. Вася наверняка бы подсказал, что мне с ними делать. А отказываться я не посмела.

И все ж измотали они меня совсем, как обратно дошла не знаю. Если бы не фонарь, точно бы заплутала. Далеко до него казалось, ноженьки уже не идут, через силу каждый шаг, через силу. Так-то подумать — не велики печали у людей. Один вон пуговицу искал! За всю жизнь парадный мундир всего один выслужил, а тут незадача — пуговку потерял где-то. На силу его успокоила, уговорила простить и земной обиды не тешить больше.

Не велики печали, а все же много душ заблудших. Раньше столько их не было. Но раньше и человеков в разы меньше было.

На силу нашла Вячеслава Петровича. Стоит, глаза не поднимает. Молодец. Даже меня не заметил. Я фонарик потушила, а он вроде как испугался. Заглянул в него, потряс, словно тот от того загорится. Вот смешной…

— Поехали, все уже.

А крепко он мои слова запомнил. Стоит ни жив ни мертв, глаз не подымает. Но видать же, что прислушивается. Чего-то видимо все же нагляделся, пока меня ожидал. Пришлось через себя переступить, взяла его за руку и к возку повела.

— Ирина Дмитриевна?

— А то кто же еще? Уж простите, Вячеслав Петрович, что так долго. Заплутала я маленько.

— Все хорошо?

— Вернулась вот, чего ж плохого? А об остальном позже поговорим, когда солнышко встанет.

А зря я осторожничала так. Села в возок, поехали, а я уже почуяла, как силушка ручейком во мне потекла. А до рассвета еще часа два не меньше. Что за притча? Из-за того, что печали у ушедших такие сильные, и силы они много в ответ дают. А раз нет больше ведьм, да ведунов, успокоить их некому? Похоже на то. Ох, как ко времени сие открылось!

Кругом гляжу, усталость, как соль в воде растворяется, тепло стало, так живо кровушка по жилам побежала, а у меня будто глаза открылись. Как же тяжело-то мне было! Только сейчас и поняла. Слепа, глуха, словно занемела вся!

А раз так, чего мне ждать, до рассвета куковать?

Вернулись мы